Сократ считает что гораздо труднее это избегнуть
Перейти к содержимому

Сократ считает что гораздо труднее это избегнуть

  • автор:

Сократ считает что гораздо труднее это избегнуть

11 декабря 2013 г., 17:51

Избегнуть смерти нетрудно, афиняне, а вот что гораздо труднее – избегнуть испорченности: она настигает стремительней смерть. И вот меня, человека медлительного и старого, догнала та, что настигает не так стремительно, а моих обвинителей, людей сильных и проворных, – та, что бежит быстрее, – испорченность. Я ухожу отсюда, приговоренный вами к смерти, а мои обвинители уходят, уличенные правдою в злодействе и несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно, пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это правильно.

Сократ (469-399 гг. до н.э.)

Предположительно в 469 году до н.э. в Афинах в семье камнетеса Софроникса и повитухи Фенареты родился мальчик. При первом же взгляде на этого ребенка Афинский Оракул сказал его отцу: «Пусть сын делает то, что ему заблагорассудится. так как он уже имеет внутри себя на всю жизнь руководителя, который лучше тысячи учителей и воспитателей». Позднее Оракул Аполлона в Дельфах признал Сократа мудрейшим из всех греков. Сам Сократ уже на исходе жизни признавался: «Началось у меня это с детства: возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен сделать, а склонять к чему-либо никогда не склоняет».

Сократ получил общедоступное начальное образование, потом изучал математику, астрономию, метеорологию, увлекался науками о природе. В 18 лет прошел военную службу, затем помогал отцу в его работе скульптора и камнетеса. Был небогат и вел неприхотливый образ жизни и не жаловался на судьбу; одевался скромно и нередко ходил босиком. Участвовал в военных действиях против Спарты и проявил себя отважным и стойким воином. После первой же битвы ему была присуждена награда за храбрость. А однажды зимой он в течение двух часов простоял перед лагерем на одном и том же месте, погруженный в размышления, босиком и в легкой одежде, забыв про суровый мороз. После сорока лет Сократ женился на некой Ксантиппе, имевшей репутацию сварливой и несносной женщины, на выходки которой он реагировал с философской невозмутимостью. Объясняя в шутку свой выбор, Сократ говорил, что «все желающие сделаться искусными наездниками выбирают самых горячих лошадей, и если они могут обуздать их, то в них является уверенность, что они справятся и с другими лошадьми». Трех сыновей Сократа звали Лампрокл, Софроникс и Менексен.

Еще в молодости, посетив Дельфы, Сократ был взволнован призывной надписью, начертанной на Храме Аполлона. Надпись гласила: «Познай самого себя» (по-гречески: «Гноти сотон»), которая приписывается одному из семи легендарных мудрецов античности, Солону (635-559 гг. до н.э.), законодателю Афин. Но возможно, Талес из Милета (около 620-543 гг. до н.э.) является автором этого утверждения или Хеилон из Лакедемонии.

Сократ также провозглашал подобное: «Жизнь без интроспекции не стоит того, чтобы ее проживать». Став сперва учеником знаменитого греческого натурфилософа Анаксагора, Сократ постепенно создает свою собственную философскую систему, стержнем которой становится самопознание и нравственность. А девизом Сократа было:

«Ничего сверх меры».
«О, сколько существует вещей, без которых можно жить!»
«Кто знает себя, тот знает, что для него полезно, и ясно понимает, что он может и чего он не может».

Истинное познание, как его понимал Сократ, призвано дать человеку верные ориентиры для его повседневной жизни, чтобы научиться разумно вести человеческие дела. Дорога самопознания ведет человека к пониманию своего места в мире, к уяснению того, «каков он по отношению к пользованию собой как человеком». Зло творится, согласно Сократу, по неведению, незнанию; злой поступок является следствием непонимания того, что есть истинное благо, а не результатом разумного выбора зла; другими словами, умышленное зло невозможно. «Я знаю, что ничего не знаю». «Что есть Бог, я не знаю», — говорил Сократ. — «Я знаю, чем Он не является».

По Сократу, душа «царит в нас», но, в отличие от тела, «она невидима». Эта незримая наша «хозяйка» управляет нашим зримым телом, так как в ней находится наш разум, распоряжающийся телом как хочет. И не только телом, но и всеми поступками. Ибо добродетель есть Знание, и моральное поведение есть поведение разумной души, а не тела. Душа — источник благоразумия, сдержанности и самообладания, и пока душа сохраняет контроль над телом и чувственными вожделениями, человек остаётся нравственным. Когда же физические вожделения и чувственные удовольствия берут верх над душой и заставляют ее «угождать им», человек перестает быть нравственным, становится рабом чувственных наслаждений и доводит до «позорного состояния тело и душу».

Таким образом, бессмертная душа подвержена как совершенствованию, так и порче, в зависимости от земного образа жизни тех, кому она достается в своих вечных переселениях из этого мира в загробный и возвращениях назад. Отсутствие бессмертия души, замечает Сократ, было бы счастливой находкой для дурных людей, ибо со смертью души они легко избавлялись бы от присущей им порочности. Но душа бессмертна, и, следовательно, неизбежна ответственность человека за свои дела.

Со времен Пифагора мудрецы, философы и софисты были в глазах большинства жителей Греции людьми суетной, бесполезной и даже опасной породы, дурачащими своих слушателей, умниками, сбивающими с толку подрастающее поколение. Многие философы были вынуждены бежать из Афин. И для Сократа его иронические выпады в адрес «незнающего большинства» не прошли даром. Обыватели издевались над молодыми людьми, целыми днями шатавшимися за Сократом по городу, говоря: «Надо же, ты познаешь себя, что ты невежественен и глуп!» В марте 399 года до н.э. против Сократа было сфабриковано дело, по которому он обвинялся в непризнании тех Богов, каких признавал традиционно город Афины, и «в развращении умов молодёжи».

Враги Сократа надеялись, что он тоже бежит из Афин или публично раскается, приведя с собой в Суд плачущую жену и детей, но Сократ отказался даже от помощи адвоката и в Суде открыто высмеял костность и невежественность сложившегося образа жизни. Платон, в то время ещё юноша, присутствовал на Суде и позднее записал речь Сократа. Друзья уговаривали Сократа отречься от своих слов, чтобы сохранить себе жизнь, но он был непреклонен. Взбешенные судьи вынесли ему смертный приговор, по которому он должен был выпить чашу яда из сока болиголова. «Избегнуть смерти нетрудно, афиняне, — ответил Сократ судьям. — А вот что гораздо труднее — это избегнуть испорченности: она настигает стремительнее смерти».

Платон Апология Сократа

После обвинительных речей в его адрес, Сократ сказал людям, что, сколько бы они ни лгали (обвинители), всего больше удивился он тому, что людям надо будто остерегаться, как бы он не провел, не обманул их своим ораторским искусством. Сократ называет речь своих обвинителей «разнаряженной, украшенной, как у этих людей, изысканными выражениями». Сократ же защищается «теми же словами, какими привык говорить и на площади у меняльных лавок, где многие из вас слыхали меня, и в других местах». Сократ уверен в том, что долг оратора, каковым он себя считает, заключается в том, чтобы говорить правду. Обвинители же обвиняют Сократа в том, что он выдает ложь за правду. Итак, Сократ вынужден защищаться от обвинений. Но, прежде всего, он вспоминает «в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва».

Сократ называет своих обвинителей «клеветниками». Сократа обвиняют в том, что он «преступает закон, тщетно испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, с выдавая ложь за правду и других научая тому же». В свидетели Сократ призывает тех, кто «когда-либо меня слышал, ведь из вас много таких». Сам Сократ настаивает на том, что он никогда не брался «воспитывать людей», тем более не пытался, как софисты зарабатывать на этом деньги. Далее Сократ рассказывает о том, чем он действительно занимается, объясняя причину того, что могло бы навлечь на него клевету.

«Мудры или сверхчеловеческой мудростью, или уж не знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости не понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы оклеветать меня». Сократ так и отвечает, что говорит, возможно, высокомерно, но говорить он будет правду и только правду, и сошлется только на слова, достоверные афинянам. В свидетели своей мудрости, если только это мудрость, как замечает Сократ, — и того, в чем она состоит, он приведет бога, который в Дельфах (Аполлон). Сократ ссылается на Херефонта (своего друга и последователя Сократа). Человек этот смолоду был его приверженцем. Однажды Херефонт приехал в Дельфы и посмел или дерзнул обратиться к оракулу с таким вопросом: есть ли кто-нибудь на свете мудрее Сократа. На этот вопрос Пифия ему ответила, что никого нет мудрее Сократа. И хотя сам Херефонт умер, в свидетели того, что этот факт действительно имел место, Сократ призывает его брата. Так Сократ объясняет афинянам, откуда пошла на него клевета, замечая, что сам он себя мудрым никогда не считал. Все же Сократ пытается выяснить, что подразумевал Херефонт, говоря, что Сократ мудрее всех? Для выяснения этого вопроса Сократ пошел к одному человеку, который считался мудрым. Имени этого человека Сократ приводить не желает, это государственный деятель. Сократ, пообщавшись с ним, пришел к выводу о том, что этот человек «только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы, в самом деле, он был мудрым, этого нет». Сократ старался доказать этому человеку, что тот, возомнив себя мудрым, на самом деле таковым не считается. Сократ открыто говорит об этом, вызывая ненависть всех присутствующих.

Уходя оттуда, Сократ рассуждал сам с собою, что «этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь». Из дома этого государственного деятеля Сократ пошел к другому из тех, которые кажутся мудрее, и увидел то же самое; и с тех пор он стал собирать ненависть вокруг себя.

Сократ понимал, что «слова бога необходимо ставить выше всего». Он возомнил себя человеком, способным понять изречение бога. Именно для этого он продолжает далее ходить к людям, считающим себя мудрыми, вызывая при этом все большую ненависть к себе. «По указанию бога», — как говорит Сократ, — «после государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Под конец пошел я уже к ремесленникам». Про себя Сократ говорит, что «я ничего не знаю», однако ремесленники «знали то, чего я не знал, и этим были мудрее меня» Но и ремесленники считали себя мудрыми, потому что они хорошо владели искусством, каждый считал себя «самым мудрым относительно самого важного». Именно то, что все эти люди считали себя мудрыми, заслоняло, по мнению Сократа, их мудрость. Сократ же предпочел остаться таким, каков он есть, утверждая, что он «ничего не знает». Так Сократ обошел всех, но так и не нашел сколько-нибудь мудрых людей.

Сократ же говорит, что «мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит». Именно по воле бога, говорит Сократ, он каждый раз, когда видит человека, считающего себя мудрым, дает ему понять, что на самом деле это не так. Поэтому, как говорит Сократ, «через эту службу богу пребываю я в крайней бедности». За Сократом следуют по собственному желанию молодые люди, у которых много свободного времени, так как они богаты. И когда у них спрашивают, что делает Сократ и чему учит, они не знают, что ответить и говорят о Сократе так, как принято говорить обо всех других любителях мудрости, что Сократ занимается тем, что в «небесах и под землею, богов не признает, а ложь выдает за истину».. Это и стало поводом для обвинений против Сократа. В качестве обвинителей от поэтов выступил Мелет, от ремесленников – Анит, от риторов – Ликон..

Обвинители говорят, что Сократ «преступает закон тем, что развращает молодых людей и богов, которых признает город, не признает, а признает другие, новые божественные знамения». Сократа обвиняют, но он защищает себя тем, что внимательно рассматривает, раскладывает по пунктам выдвинутые против него обвинения. Сократ утверждает, что преступает закон как раз Мелет, который только делает вид о том, что заботится о вещах, которые его совсем не интересуют. Доказывая неправоту Мелета, Сократ вступает с ним в полемику. Он спрашивает у Мелета, есть ли на свете хоть один человек, который мог бы признавать людские дела, не признавая при этом людей.

В качестве примера он приводит пример с лошадьми: может ли быть такое, чтобы кто-то признавая все лошадиное, не признавал бы самих лошадей? Или может быть такое, чтобы кто-то, не признавая флейтистов, мог бы признавать игру на флейте. «Не существует такого, — заключает Сократ. Поэтому может ли быть такое, чтобы кто-нибудь знамения божественные признавал, а гениев (демоны – низшие существа) бы не признавал?». Мелет отвечает: «Нет». Сократ продолжает: «Итак, если гениев я признаю, а гении суть своего рода боги, то оно и выходит так, как я сказал, что ты и предлагаешь загадку, утверждая, что я не признаю богов и в то же время что я признаю богов, потому что гениев-то я, по крайней мере, признаю». А с другой стороны, Сократ отмечает, что гении — побочные дети богов, от нимф или каких-то еще существ, следовательно, какой же человек, признавая божьих детей, не будет признавать богов. Так доказывает Сократ афинянам, что он невиновен в том, в чем обвиняет его Мелет. Сократ уверен, что погубит его не Мелет, а недоброжелательство и обвинения во лжи большинства. Это погубило немало честных людей, и может погубить очень многих..

Сократ возомнил о себе, будто его «поставил сам бог для того, чтобы он мог жить, занимаясь философией, и испытывать самого себя и других». Поэтому он считает, что не должен бояться смерти, так как бояться ее, значит утверждать, что он что-то знает. «Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают, наверное, что она есть величайшее из зол». Истина, в которой уверен Сократ настолько дорога ему, что он готов умереть, но не изменить свое представление. Он готов философствовать, уговаривать и убеждать любого из людей, что стыдно заботиться только о деньгах, думая только о том, чтобы их стало как можно больше, стыдно заботиться о славе и почести, а заботиться нужно больше всего только об истине, разуме и душе своей. И если кто из людей станет возражать Сократу и утверждать, что он об этом заботится, то он будет продолжать его расспрашивать, пытать, опровергать и, если вдруг Сократу покажется, что в этом человеке нет доблести, а он только говорит, что есть, то Сократ открыто скажет об этом. И так Сократ будет поступать со всяким, кого только встретит, с молодым и старым, с чужеземцами и с соотечественниками, которые ближе ему по крови. «Могу вас уверить,- говорит Сократ, — что так велит бог…». Именно бог, по словам Сократа, приставил его к Афинам. Сократ понимает, что любой человек не мог бы устоять, если бы противопоставил свое мнение мнению большинства: «нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противиться вам или какому-нибудь другому большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве».

В заключение своей речи против обвинителей, Сократ заявляет, что он почитает богов «…больше, чем кто-либо из моих обвинителей, и предоставляю вам и богу рассудить меня так, как будет всего лучше и для меня, и для вас».

«После обвинительного приговора»

После обвинительного приговора Сократ говорит, что его осуждение не было для него неожиданностью. В качестве наказания Мелет полагает Сократу смерть. Сократ же решает сам, какого наказания он заслуживает.

Оценивая свои деяния, Сократ говорит о том, что всю жизнь не стремился к тому, к чему стремится большинство. Он не заботился о том, чтобы нажить денег, не заботился о домашнем быте, не стремился стать стратегом, чтобы руководить народом. Итак, Сократ не участвовал ни в заговорах, ни в восстаниях, так как считал себя слишком порядочным, чтобы заниматься всем этим. Сократ «шел туда, где мог частным образом всякому оказать величайшее, благодеяние, стараясь убеждать каждого из вас не заботиться ни о чем своем раньше, чем о себе. Таким образом, Сократ считает заслуженным для себя «даровой обед в Пританее».

«После смертного приговора»

После вынесения смертного приговора Сократ говорит о том, что смерти избежать можно, но вот гораздо труднее будет избежать «нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть». Осужденный Сократ готов пойти на смерть, а те, кто осужден истиной, уходят в неправду и зло. Таким образом, каждый остается при своем наказании. В заключение своей речи Сократ предсказывает то, что случится с теми, кто вынес ему приговор: Он говорит своим обвинителям, что нельзя убивать судом тех людей, которые порицают тех, кто живет неправильно. Необходимо не стараться закрывать рот другим, а стремиться самим становиться лучше.

Со своими же друзьями Сократ продолжает разговор. На пороге смерти он пытается ответить на вопрос: что такое смерть. Размышляя о смерти, Сократ исходит из двух предположений: «или перестать быть чем бы то ни было, так что умерший не испытывает никакого ощущения от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то переход, переселение ее отсюда в другое место». И тот и другой вариант смерти не кажется Сократу тяжелым. Для Сократа, если смерть есть только сон, то он называет ее «удивительным приобретением». А если смерть представляет собой переход, переселение в какое-то иное место, в иные миры, то «есть ли что-нибудь лучше этого?».

Последние слова Сократа были обращены в адрес его сыновей. Он просит афинян о том, что если вдруг его сыновья, когда станут взрослыми, станут заботиться о деньгах больше, чем о собственной доблести, он просит афинян порицать их за это так, как это делал всегда Сократ. Не следует, кому бы то ни было воображать о себе невесть что, когда на самом деле они ничтожны.

Сократ открыто говорил и доказывал каждому, кто возомнил себя мудрым и всезнающим, что это невозможно. Это утверждение Сократа можно принять за истину. Как только человек убеждает себя в том, что он уже достаточно знает, он перестает следить за другими знаниями и, вследствие этого, становится ограниченным. Утверждение же Сократа «я ничего не знаю» давало ему бесконечную возможность развития. Совершенно справедливо то, что Сократ считал, что все может знать только Бог. Человеку дано познать лишь немногое и только от человека зависит, как далеко он пойдет в своем познании. Большинство же людей, с которыми Сократ столкнулся в суде, считало речи Сократа губительными, так как он не давал конкретного знания, а старался дать пищу для размышления уму, не старался внушить каких-то своих убеждений, а открывал простор для развития человека. Большинство же мудрецов в противовес Сократу, старается дать конкретное знание – выведенную ими теорию – предлагая следовать ей.

Сократ считает что гораздо труднее это избегнуть

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

Дело Сократа подлежало рассмотрению в одном из отделений гелиэи — афинского суда присяжных. Гелиэя состояла из 6000 членов, ежегодно избиравшихся по жребию из 10 афинских фил. Судьями могли быть лишь афиняне, достигшие 30 лет, не отягощенные государственными долгами и не лишенные гражданской чести.

Из 6000 членов гелиэи 1000 гелиастов были запасными, а остальные 5000 по жребию распределялись на 10 судебных отделений по 500 человек в каждом. На случай равенства голосов «за» и «против» в каждое на 10 судебных отделений добавлялся еще один гелиаст. Обычно — так было и в случае с Сократом — гелиэя рассматривала подсудные ей дела на одном из своих отделений в составе 501 гелиаста. По некоторым наиболее важным делам число гелиастов могло быть доведено до 1001 и даже до 1501.

Председатель судебного отделения и прочие руководители процесса избирались по жребию. Чтобы избежать подкупа, пристрастности и прочих возможных нарушений правил судопроизводства, только в день слушания дела путем жребия определялось, какое именно судебное отделение будет рассматривать его. Хотя афинские суды и были завалены множеством дел, однако, по существовавшим правилам, в одном судебном отделении за день могли быть рассмотрены лишь четыре дела частного производства либо одно дело государственного характера.

Распорядок судебного разбирательства, очередность и продолжительность прений сторон, процедура определения судом вины, меры наказания и т. п. были подробно регламентированы, особенно строго в тех случаях, когда за данное преступление в законе предусматривались заключение в тюрьму, смертная казнь, изгнание, лишение гражданской чести, конфискация имущества. К этому разряду процессов относились и так называемые не оцененные дела, наказание по которым не было конкретно предусмотрено в законе и определялось самим судом (с учетом предложений сторон). Таким не оцененным процессом было и сократовское дело.

Продолжительность судебного дня в Афинах была установлена с ориентировкой на самые короткие дни в году в месяце посейдон (декабрь — январь) и равнялась 9 1/2 часам или в пересчете на воду для клепсидр (водяных часов) — 11 амфорам. За это время суду предстояло полностью разобрать соответствующее дело, выслушать стороны и вынести приговор. Кстати, сам Сократ полагал, что один день — слишком краткий срок для окончательного разбора уголовного дела, в частности и его дела. Намекая на судоговорение у спартанцев, он заметил на суде, что вопрос о смертной казни следовало бы решать в течение нескольких дней.

Время прений сторон определялось клепсидрами, причем для обвинителя и подсудимого с их свидетелями и помощниками имелись соответственно два отдельных сосуда с одинаковым количеством воды. Клепсидра запускалась, когда слово предоставлялось соответствующей стороне.

Процедура слушания дела Сократа была в соответствии с требованиями афинского судоговорения такова: оглашение обвинительной жалобы Мелета, выступление обвинителей (Мелета, Анита, Ликона) и подсудимого (Сократа), тайное голосование судей по вопросу о виновности или невиновности подсудимого, вынесение приговора (в случае с Сократом —обвинительного), предложения сторон (после признания судом вины) о мере наказания, тайное голосование судей по вопросу о мере наказания и оглашение избранной меры, последнее слово осужденного.

По некоторым сведениям, приводимым Диогеном Лаэртским, после оглашения на суде жалобы Мелета обвинительную речь против Сократа якобы произнес Полиэкт; речь эта была написана, по утверждению одних, софистом Поликрагом, по утверждению других — Анитом.

Диоген Лаэртский упоминает и о том, что Лисий написал для Сократа защитительную речь, составленную в духе тогдашних судебных выступлений. Ознакомившись с ней, Сократ сказал: «Прекрасная речь, мой Лисий, но для меня неподходящая». В ответ на недоумение Лисия — «Как же хорошая речь может быть для тебя неподходящей?» — Сократ заметил: «Разве и прекрасные наряды не были бы для меня неподходящими?!»

Отказавшись от помощи Лисия, Сократ защищался сам, в своей обычной манере опровержения мнений, доводов и предрассудков своих противников.

Обвинительных речей по делу Сократа не сохранилось, но об их содержании довольно развернутое и обстоятельное представление дают как ответная защитительная речь Сократа (в платоновском диалоге «Апология Сократа»), так и фрагменты из выступлений обвинителей, приводимые Ксенофонтом (в работе «Воспоминания о Сократе»).

Обвинительные речи, судя по всему, должны были конкретизировать расплывчатые пункты обвинения, отраженные в жалобе. В ходе подобной конкретизации старые, более абстрактные пункты обвинения «доказывались» путем их более определенной переформулировки. При этом обвинители, как, впрочем, и подсудимый, апеллировали в своих выступлениях к знанию, осведомленности судей о фактической стороне обсуждаемых вопросов; видимо, такая осведомленность суда делала излишним заслушивание свидетелей (обвинения или защиты) и т. п. Речь шла не об установлении каких-то новых и неизвестных фактов, но, скорее, об интерпретации с точки зрения афинского правопорядка ряда широко известных среди афинян обстоятельств сократовской жизни и деятельности.

Конкретизируя прежние пункты жалобы, обвинители по существу формулировали новые обвинения против Сократа. Этот недопустимый, по более поздним европейским представлениям, выход на суде за рамки и формулировки обвинительной жалобы считался правомерным и нормальным для афинского процесса.

Так, пытаясь доказать «безбожие» Сократа, Мелет па суде огульно приписывал ему утверждение о том, что «Солнце — камень, а Луна — земля». В подобном отрицании божественной природы небесных тел были повинны, по представлениям афинского демоса, вообще все «софисты», без различия их позиций и воззрений. Зная это предубеждение афинских судей против всей плеяды мудрствующих безбожников, Мелет, не утруждая себя тонкостями доказательства предъявленных им обвинений, просто аттестует Сократа в качестве одного из таких «софистов». Вспомним, что «софистом» считался и обвиненный ранее афинянами в безбожии натурфилософ Анаксагор, чьи космологические взгляды были Мелетом приписаны на суде Сократу.

По поводу этой крайне вольной манеры обоснования обвинений в безбожии Сократ резонно замечает своему обвинителю: «Анаксагора, стало быть, ты обвиняешь, друг мой Мелет, и так презираешь судей и считаешь их столь безграмотными, что думаешь, будто им неизвестно, что книги Анаксагора из Клазомен переполнены такими утверждениями? А молодые люди, оказывается, узнают это от меня, когда могут узнать то же самое, заплативши в орхестре самое большее драхму, и потом осмеять Сократа, если он станет приписывать себе эти мысли, к тому же еще столь нелепые!» (Платон. Апология Сократа, 26 d-е).

Не более состоятельной была мелетовская попытка доказать «безбожие» Сократа ссылкой на его «даймоний». Сократ обратил внимание судей на внутреннюю противоречивость подобного доказательства: его безбожие обосновывается тем, что он признает знамения богов (демонов, гениев). «Итак, — резюмирует Сократ на суде в полемике с Мелетом свои доводы против этого пункта обвинения, — если гениев я признаю, с чем ты согласен, а гении — это некие боги, то и выходит, как я сказал: ты шутишь и предлагаешь загадку, утверждая, что я не признаю богов и в то же время признаю их, потому что гениев-то я признаю. С другой стороны, если гении — это как бы побочные дети богов, от нимф или от кого-нибудь еще, как гласят предания, то какой же человек, признавая детей богов, не будет признавать самих богов?» (Там же, 27 d).

В тогдашних Афинах формы и приемы отправления религиозного культа, почитания богов, жертвоприношений и т. п. не были жестко и однозначно регламентированы и в рамках устоявшихся обычаев и обыкновений допускалось известное разнообразие. Не выходили за эти рамки и сократовские апелляции к «даймонию» как божественному знамению, ссылки на его запреты заниматься политикой и т. п. Сохранившиеся сведения о Сократе, его образе жизни и взглядах не оставляют сомнений в том, что он проявлял должное почитание принятого в его время культа богов греческого пантеона. Но «даймоний» Сократа — и это воодушевляло его обвинителей, питало энергию их возмущения — имел и необычный, некий сугубо индивидуальный, личностный аспект; он был каким-то внутренним богом и гением самого Сократа, лишь для него существовавшим и лишь ему вещавшим божественным внутренним голосом. Этот личный бог как бы ставил под сомнение общепризнанных богов, ущемлял их роль я значение, создавал впечатление их излишности и даже ненужности. Поэтому современники Сократа довольно легко и естественно могли усмотреть в его «даймоний» опасную попытку подмены давних и общепринятых представлений о богах индивидуальным мнением и модной отсебятиной, увидеть в случае с Сократом проявление той же субъективизации и релятивизации божественного начала, которая была столь характерна для тогдашних софистов.

Правда, демон Сократа пребывает в границах признания богов, божественной природы полиса и его законов, а не ведет, как у софистов, к скептицизму и атеизму в оценке божественных и человеческих порядков. Но он, этот личный демон, был для тогдашних религиозно-культовых обычаев и предрассудков чем-то новым и необычным, неким вновь открытым индивидуальным путем к божественной и человеческой справедливости. Это, конечно, подтачивало устои полисной общности и единомыслия. Если внутренний голос отдельного члена полиса берет на себя роль высшего критерия истинной добродетели, то очевидно, что прежние коллективистские начала и представления теряют свою общеобязательную силу. Почитание полисных богов и божественных установлений по обычаю и набожности подменялось внутренним голосом личного бога каждого отдельного человека.

Прибегнув к аналогии, можно сказать, что сократовский демон для античной религиозности был так же неприемлем, как в новое время лютеровская реформация для папского католицизма: и в том и в другом случае — при всем их различии — голос индивидуального убеждения получал опасный перевес в вопросах веры. Естественно поэтому, что в обоих случаях сторонники традиционных форм верования, отвергая новые веяния, квалифицировали названное индивидуальное убеждение как субъективистское и произвольное усмотрение.

Степень свободы и автономии личности, требуемая сократовским демоном, была чрезмерна для античного полиса. Сократовский путь демонстрации мудрости бога сопровождался разоблачением суетной и ложной мудрости представителей всех основных слоев афинского демократического полиса, а внутренний голос личного бога-демона заглушал общеобязательные веления полиса своим членам. Поскольку же религия в Афинах была важнейшим государственным делом, нововведения Сократа в вопросе о богах воспринимались тогдашними афинянами как одновременно и антиполисная акция, как отступление от полисных нравов, обычаев и законов, нарушение полисного правопорядка.

Государственным делом было и надлежащее воспитание подрастающего поколения в духе верности и преданности полисным правам и порядкам. Государственный характер религии и воспитания предопределял тесную внутреннюю связь различных пунктов предъявленного Сократу обвинения. Поэтому для тогдашних традиционистски настроенных афинян — судей Сократа позиция его обвинителей, сближавших религиозное новаторство Сократа с развращающим его воздействием на юношество, звучала довольно убедительно. С точки зрения обвинителей Сократа, его представления о богах и связанные с ними суждения о справедливости и добродетели в полисных делах развращали молодежь. Деятельность Сократа сталкивалась, таким образом, со всем укладом афинской полисной жизни — с религией, нравами, политикой, воспитанием. Развращение молодежи было, по мысли обвинителей, конечным следствием ошибочности и вредности сократовских воззрений, так сказать, плодом сократовского просвещения.

Обвинение Сократа в развращении молодежи было на суде расшифровано его противниками весьма обстоятельно. Обвинители указали на следующие направления пагубного воздействия Сократа на юношество: Сократ внушал своим слушателям презрение к существующим демократическим порядкам и законам, толкая их тем самым к насилию; учениками Сократа были Алкивиад и Критий, нанесшие большой вред афинскому полису; Сократ, ссылаясь на худшие места из знаменитых поэтов, учил неуважению к простому народу, преступлениям и тирании; Сократ настраивал юношей против их родителей, родственников и друзей, выставляя последних в смешном и глупом виде.

Говоря о внушении Сократом своим слушателям презрения к демократии, обвинители сослались па сократовскую критику принятого в Афинах способа назначения на различные государственные должности путем жребия — «посредством бобов». Действительно, Сократ неоднократно высмеивал такой порядок выборов, в результате которого у власти оказывались некомпетентные лица. Но он был очень далек от проповеди насильственной смены существовавших порядков.

Невозможно, конечно, точно установить, чему научились у Сократа Алкивиад и Критий. Видимо, и для них общение с Сократом не прошло даром, и они чем-то пополнили свой разноликий арсенал политической аргументации. Не вдаваясь здесь в тонкости действительных причин и масштабов пагубной для судеб Афин политической деятельности Алкивиада и Крития, следует отметить, что их действия никак не могут быть квалифицированы в качестве реализации сократовских представлений о разумной и справедливой политике. В сократовской постановке вопроса о политике, государственных деятелях и т. п. речь шла о поисках лучших путей формирования полисной жизни, отбора должностных лиц с учетом их умения, способностей, достоинств, словом, о принципе компетентности в политике, о квалифицированном управлении государством, тогда как, скажем, практические усилия Алкивиада и Крития были направлены, конечно же, не к утверждению этих положений, а к их личному самоутверждению на вершине политической власти, при необходимости — и с помощью прямого насилия. Вменение Сократу вины за вредные последствия чуждой ему стихии политических страстей, интриг и вероломства тех или иных его слушателей было явно не по адресу.

Сократу не повезло не только с одиозными слушателями — Алкивиадом и Критием, но и с великими — Гесиодом и Гомером. Так, он часто цитировал слова Гесиода: «Дела позорного нет, и только бездействие позорно». Сократ при этом имел в виду порочность лени и пренебрежения к труду. Обвинители же усмотрели в сократовском цитировании этого места из Гесиода оправдание всякого действия, в том числе дурного и позорного.

Приводил Сократ в своих беседах и стих Гомера, где Одиссей довольно круто обходится с ослушниками и любителями пошуметь:

Если ж кого заставал он кричащим из черни народной,
Скипетром тех ударял, обращаясь с такими словами:
«Смирно сиди, сумасшедший, и слушай других рассужденья,
Тех, что получше тебя. И труслив ты, и силой не славен;
Ты и в войне никогда не заметен, и в мирном совете».

Подобное обращение к Гомеру было интерпретировано обвинителем как выпад против демоса, одобрение дурного обращения с людьми из народа.

По существу, философское положение Сократа о преимуществе знающего перед незнающим было расценено его обвинителями как привитие юношам неуважения и презрения к их несведущим и, следовательно, бесполезным родителям, родственникам, друзьям. В таком духе расценивались, например, сократовские суждения о том, что для излечения больного знающий врач полезнее несведущей в этом деле родни и т. п.

Обвинители не подкрепили свои антисократовские суждения какими-либо конкретными доказательствами, Но выставили они и свидетелей. Упоминание имен Алкивиада и Крития, которых ко времени суда над Сократом уже не было в живых, лишь подогревало страсти, но ничего не доказывало.

На суде присутствовали многие молодые «ученики» Сократа, его слушатели Аполлодор, Критобул, Платон, Эпиген, Эсхин со своими взрослыми родственниками, и Сократ в своей защитительной речи резонно обратил внимание судей на то, что его обвинителю Мелету «всего нужнее было бы сослаться на кого-нибудь из них как на свидетеля; если тогда он забыл это сделать, пусть сделает теперь, я не возражаю, — пусть скажет, если ему есть что сказать по этому поводу» (Платон. Апология Сократа, 34). Обвинители, однако, не воспользовались предложением Сократа, а судьи, по сохранившимся сведениям, не дали слова юному Платону, выразившему желание выступить в качестве свидетеля защиты.

Против обвинения в «развращении молодежи» Сократ защищался несколько иначе, чем против тех пунктов, которые касались его «безбожия». Там он, как мы видели, во-первых, указал на злостную передержку обвинителя, приписавшего ему натурфилософские воззрения Анаксагора, а, во-вторых, обратил внимание судей на внутреннюю противоречивость и несогласованность различных моментов обвинения его в преступлениях против богов. Защищаясь же против обвинения в «развращении молодежи», Сократ развивает ту принципиально важную для всей его философской и жизненной позиции мысль, что он вообще не был чьим-либо учителем мудрости, но лишь собеседником в поисках истины. Ведь действительно мудр только бог, а человеческая мудрость немногого стоит. Поэтому, в частности, ему была столь чужда роль софиста — профессионального учителя мудрости, бравшего к тому же плату с учеников. С точки зрения Сократа, эта продажа знания была недостойным и низким занятием.

Ни своих слушателей Сократ не считал «учениками», ни себя их «учителем». Он лишь вел беседы со всеми, кто задавал ему вопросы, кому правилось вместе с ним разбирать различные вопросы или было просто забавно присутствовать на его испытаниях чужой мудрости и т. п. За этих слушателей-собеседников, подчеркнул Сократ в своей защитительной речи, он отказывается нести ответственность: он ведь и не брался их улучшать, не обещал им никакой мудрости. «И если кто из них, — говорит Сократ о своих собеседниках, — становится честнее или хуже, я по справедливости не могу за это держать ответ, потому что никого никогда не обещал учить и не учил» (Там же, 33 b).

Сам он в беседах стремился к истине и добродетели. Но его отношения с собеседниками не таковы, чтобы отвечать за них. «. Никогда и ни с кем, — подчеркивает он, — я не соглашался вопреки справедливости — ни с теми, кого клеветники мои называют моими учениками, пи еще с кем-нибудь» (Там же).

Обычно вопрос об ответственности «учителя» за практически-политические дела его «учеников» возникает с некоторым запозданием, когда уже нет фактической возможности привлечь его к посюстороннему суду. И вопрос этот, за редким исключением, обсуждается теоретически, а не уголовно-процессуально. Случай с Сократом относится к такому редкому исключению, когда «учитель» был привлечен к реальному суду. В этом деле афиняне проявили большую оперативность, если не сказать спешку. К сожалению, к моменту сократовского процесса уже не было в живых именно тех «учеников», за кого приходилось держать ответ. Видимо, сеть какая-то внутренняя необходимость, чтобы в такого рода делах кто-то из основных действующих лиц — «учитель» или «ученики» — отсутствовал. Но и то, что было, весьма поучительно. Уйди Сократ из жизни без помощи суда, Алкивиад и Критий были бы, пожалуй, зачислены потомками в ряды сократствующих политиков.

Оказавшись перед судом, Сократ мог, конечно, отмежеваться от «невыгодных» и одиозных «учеников» типа Алкивиада и Крития и сослаться на более благополучные примеры. Но это было бы непоследовательно, непринципиально. Подобная конъюнктурность была ему чужда. Он в принципе отверг ответственность философа за практические последствия его философии. И форма, в какой он это сделал, — мол, он не «учитель», у него не было «учеников» и вообще не «учил» и т. п., — не должна нас вводить в заблуждение относительно сути дела. Данная форма, выбранная Сократом, диктовалась тогдашними представлениями о тесных, личных отношениях, которые имеют место между «учителем» и «учениками». Кроме того, Сократу было важно вообще отмести от себя приписываемое ему амплуа софиста, поскольку именно они тогда выступали в качестве частных учителей мудрости. В этой связи Сократ и обратил внимание судей на то, что он вел свои беседы открыто и своим собеседникам говорил то же, что и всем остальным афинянам, — публично и не скрывая своих мыслей.

В деле Сократа, абстрактно говоря, и обвинение и защита могут найти много аргументов в подкрепление своей позиции, поскольку сами эти позиции в рассматриваемом случае оказались радикально различными и непримиримыми. Политическая подоплека процесса против Сократа как носителя и пропагандиста антидемократических воззрений предопределяла тенденциозность трактовки обвинителями тех или иных — реальных или мнимых — сократовских поступков и высказываний. Из долгой, семидесятилетней жизни, прожитой открыто, на людях, можно надергать материалу и не на один процесс, В этом нечистоплотном деле противники Сократа проявили незаурядное мастерство. Все напряжение сократовских антитез («знающий —познающий», «мудрец —невежда», «справедливое — несправедливое» и т. п.) было организаторами антисократовского дела огульно и фальсификаторски перенесено в плоскость политическую и представлено как прямое проявление враждебности философа к афинскому демосу и полису. Играя на предрассудках я инстинктах афинян, обвинители избрали надежный путь к осуждению Сократа.

Начиная уголовное преследование Сократа, обвинители, видимо, допускали, что Сократ не явится по их вызову и, попросту говоря, затянет, заволокитит обсуждение дела. Такое нередко случалось в тогдашней практике. Так, Сократ мог, не желая связываться с обвинителями, и вообще покинуть Афины. Во всяком случае, обвинители, возбуждая дело, рассчитывали, с одной стороны, испугать Сократа и заставить его замолчать, а, с другой, — дискредитировать его в глазах афинян, представив его мудрость и весь его образ жизни как богохульство и нарушение устоев полиса. Но Сократ, принял брошенный ему вызов, заставил своих обвинителей, а заодно и близких им по духу судей, пойти до конца.

Занятая Сократом бескомпромиссная позиция, принципиальное отрицание им вины по всем пунктам предъявленного обвинения, уверенное отстаивание своих взглядов и высокого смысла всей своей прежней жизни лишь подогревали направленные против него страсти и предрассудки,

По принятому в афинских судах обыкновению, подсудимые, добиваясь снисхождения, слезно упрашивали и умоляли судей внять их просьбе, взывали к их жалости, приводили в суд своих плачущих детей, скорбящих родных, друзей, знакомых. Сократ не только но пошел по этой проторенной дорожке, но, больше того, стал иронизировать над укоренившимися привычками, которые, по его мнению, позорили город. Устраивать подобные слезные представления, заметил Сократ своим судьям, бесчестно и для подсудимого, и для них: подсудимый должен разъяснять дело и убеждать судей, а не просить и умолять их. «Ведь судья, — говорил Сократ в своей защитительной речи, — поставлен не для того, чтобы миловать по произволу, но для того, чтобы творить суд по правде; и присягал он не в том, что будет миловать кого захочет, но в том, что будет судить по законам. Поэтому и нам но следует приучать вас нарушать присягу, и вам не следует к этому приучаться, иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестье» (Там же, 35 с).

Подобные суждения подсудимого могли восприниматься судьями лишь как заносчивые поучения и неуместная критика. Да и все остальное его поведение было, с судейской точки зрения, вызывающим, заносчивым и провоцирующим. Решения по делу Сократа не оставляют на этот счет сомнений.

По процедуре судоговорения, после произнесения обвинительных и защитительных речей суд должен был простым большинством голосов при тайном голосовании решить вопрос о виновности или невиновности подсудимого. За признание Сократа виновным в предъявленных ему обвинениях было подано 280 голосов, против — 221 голос.

Признание его виновным не было для Сократа неожиданностью. Его, скорее, удивил незначительный перевес голосов против него. При этом Сократ полагал, что податель жалобы Мелет без помощи Анита и Ликона не собрал бы и пятой части голосов судей в пользу своего обвинения. А в соответствии с афинским законом обвинитель, чье предложение не получило одной пятой голосов всех судей, присуждался к внушительному штрафу и 1000 драхм и, кроме того, лишался права последующего обращения в суд с аналогичными жалобами.

Но вина была признана, и стороны должны были высказаться по вопросу о мере наказания. Обвинители настаивали, как и в жалобе, на смертной казни.

Сократ же в своей обычной иронической манере призвал судей воздать ему должное как заслуженному, но бедному человеку, который, оставив собственные дела, заботился о добродетели сограждан и благе государства. «Итак, — говорил Сократ, — если я должен по справедливости оценить мои заслуги, то вот к чему я присуждаю себя — к обеду в Пританее» (Там же, 37). Предложение это своей неожиданностью и дерзостью должно было шокировать судей: ведь в Пританее за счет государства предоставлялось питание в качестве великой почести победителям панэллинских Олимпийских игр.

Явно неприемлемыми для Сократа были такие реально возможные по его делу меры наказания, как лишение свободы или изгнание из Афин. Судьи, видимо, охотно согласились бы с такого рода предложениями. Но единственной мерой наказания, которую всерьез готов был бы предложить Сократ в создавшейся ситуации, был весьма умеренный денежный штраф. Все скромное имущество Сократа оценивалось примерно в 5 мин. И вот он считал подходящей суммой штраф в одну мину серебра. Но поскольку друзья Сократа — Платон, Критон, Критобул, Аполлодор — просили его назвать в качестве меры наказания штраф в 30 мин, а поручительство брали на себя, он и предложил в конце концов эту меру.

Суждения Сократа о мере наказания вызвали еще большее недовольство судей. Перевесом уже в 80 голосов ему был вынесен смертный приговор.

После провозглашения приговора Сократу, согласно процедуре, было предоставлено последнее слово. Пользуясь предоставленной возможностью, Сократ вновь подчеркнул свою верность избранной им линии защиты, хотя она и привела к его осуждению. «Потому, — пояснил он, — что ни на суде, ни на войне ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти любыми способами без разбора. Избегнуть смерти нетрудно, афиняне, а вот что гораздо труднее — это избегнуть испорченности: она настигает стремительней смерти» (Там же, 39 а—b).

На суде Сократ оказался перед жесткой альтернативой: либо отречься от своего, как он понимал, божественного призвания и лишь такой непомерной ценой добиться снисхождения, либо, оставаясь самим собой, открыто отстаивать дело всей своей жизни. Твердо избрав этот второй путь, Сократ в свою очередь поставил судей перед неприятным, трудным и ответственным выбором: либо оправдать его, легализовав тем самым всю его деятельность, либо радикально расправиться с ним. Никто не мог позволить себе отступление в создавшейся ситуации: ни подсудимый, считавший себя ответственным за судьбы истины и справедливости, ни судьи, олицетворявшие интересы афинского демократического полиса. Обе стороны взывали к богам, но по сути дела речь шла о столкновении индивида и полиса, философии и власти. В этом — глубокий принципиальный смысл сократовского процесса, его поучительность и масштабность.

Каждая из столкнувшихся сторон добилась того, па что, трезво говоря, могла рассчитывать: Сократ — того, что вынесенный ему смертный приговор как раз подтвердил его мнение об отклонении афинян и афинского полиса от добродетели и справедливости; судьи же — того, что ясно показали, кто собственно распоряжается делами и судьбами полиса.

Уголовный процесс, если даже слушается дело философа, — это сфера не теории, а практики. И принимаемые здесь решения продиктованы практически-политическими резонами, если даже последние и посрамлены философскими аргументами. Судебный процесс — вообще не подходящее поле для побед философской истины; последняя может рассчитывать на подобающий ей успех лишь в своей родной стихии — в сфере мысли, философствование же практическими средствами, когда две различные сферы и функции сливаются в одно начало и предстают в одном лице, чревато выходом на авансцену этакого софиста-тирана, вроде уже знакомого нам Крития.

В наказание Сократу и в назидание другим афинский демос своим приговором выразительно продемонстрировал практическое преимущество политической власти над философской истиной. Претензия обеих сторон на справедливость разрешилась так, как она, собственно, и могла быть решена практически, на судебном процессе: истина власти одержала верх над властью истины.

Сократ, судя по всему, был внутренне доволен исходом процесса, хотя и осудившего его, но нравственно посрамившего его противников. Он сделал все, что должен был сделать человек его репутации и судьбы. В своем последнем слове Сократ признается: «Я скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает, будто смерть — это зло» (Там же, 40 с). Как глубокий старик он и так уже близок к смерти. О его же обвинителях и судьях, уличенных в злодействе, пойдет дурная слава убийц мудреца. С его уходом появятся новые обличители. «В самом деле, — говорил Сократ своим судьям, — если вы думаете, что, умерщвляя людей, вы заставите их не порицать вас за то, что вы живете неправильно, то вы заблуждаетесь. Такой способ самозащиты и не вполне надежен, и не хорош, а вот вам способ и самый хороший, и самый легкий: не затыкать рта другим, а самим стараться быть как можно лучше» (Там же, 39 d).

Надежным доказательством правильности избранного им па суде пути служило Сократу то важное для него обстоятельство, что в ходе всего процесса божественное знамение, голос его демона, ни разу не остановило и не удерживало его. Да и вообще, полагал Сократ, с человеком хорошим не бывает ничего дурного ни при жизни, ни после: боги не перестают заботиться о его делах. «Но уже пора идти отсюда, — говорит Сократ афинянам, покидая суд, — мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому неведомо, кроме бога» (Там же, 42).

Сократа новели в тюрьму. Так закончился самый напряженный день Сократа — философа и человека. Чтобы отстоять себя духовно и нравственно, он пожертвовал собой физически, телесно. Он защищался ради правды с той искренней готовностью к смерти, которая так расковывает и освобождает человека. И он проиграл свое уголовное дело расчетливо, мудро, красиво, выиграв тем самым дело всей своей жизни. Это была старая трагическая игра с жесткими правилами. Ее суровый финал Сократ провел достойно того бессмертия, призраки которого витали над всем его процессом и отчетливо проступали в сумерках заходящего дня.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *