Истина мнение и постправда как разобраться
Перейти к содержимому

Истина мнение и постправда как разобраться

  • автор:

Шапито, брехня, словесные экскременты: о дивном мире постправды

Постправда — крайне любопытный и постоянно ускользающий от исследователей феномен. Последние десятилетия он привлекает живой интерес как общества, так и ученых из различных областей, которые пытаются всячески препарировать постправду, посягая на ее недоступную суть. Сейчас принято считать, что мы живем в «обществе постправды» (post-truth society) и в эру постправды (post-truth era/world). Более того, манипулятивность термина позволяет говорить и о «ситуации», и о «коммуникации» постправды. В общем: и не-правда, и не-ложь, и без стопки не поймешь. Очевидно одно: «появление» «постправды» является попыткой общества, и в первую очередь интеллектуалов, объяснить сложное устройство современного публичного дискурса при катастрофически растущем количестве информации и новостей.

Истоки феномена постправды находятся в античной философии, у Платона. Согласно ему, существуют некие «носители знания» («философствующие цари»), «распределяющие» его среди неведающих и решающие, в какой мере это знание должно быть доступно простым людям. Платон убежден: простолюдины могут справиться лишь с доступной им обывательской реальностью. Они не способны духовным взором видеть природу вещей самих по себе (Платон, Государство, Кн. V, 476). Их суждения колеблются между знанием и незнанием, потому что они лишь мнят (имеют мнение), но ничего на деле не знают. Поэтому важно, чтобы набор знаний простых людей подходил и соответствовал их обыденной реальности. Единственное, в чем они должны быть уверены, так это в том, что сформировано их жизненным опытом.

Допустим, если ты древнегреческий кузнец, то не стоит тебе помышлять об устройстве мира и небесных светилах. Всё равно ничего осмысленного не придумаешь. Но важно, чтобы ты мог отлить первоклассный клинок. А вот Платон никакого клинка бы не отлил и горшок не вылепил, но зато он смотрит в глубь вещей. Такой вот жизненный уклад и миропорядок. В этом утопичном мире для простых людей нет ничего запредельного, ничего, о чем мечтать и размышлять.

Таким образом, простые люди у Платона пребывают в некоем промежуточном пространстве существующего и несуществующего. В современных реалиях именно это «пространство между» можно назвать постправдой. В ней плотно, порой неразличимо, слиты реальное и нереальное, истинное и вымышленное.

В наши дни постправда трактуется как ситуация, при которой факты имеют намного меньшее значение для человека, чем эмоции и убеждения, которые у него уже присутствуют. Она есть неотъемлемая часть коммуникативного, и у́же — политического, дискурса. Феномен постправды широко изучается в контексте ряда дисциплин, включая лингвистику, политологию и социологию. Долгие столетия она не существовала в общественном поле как отдельный предмет исследования, оставаясь прерогативой скорее философов и исследователей. Критически ситуация начала меняться в 1960–1970-х годах, во многом благодаря стремительному распространению СМИ, а затем — социальных медиа. Эта лавина информации поставила под сомнение существование какой-либо фактической правды в принципе. Факты и экспертиза более не значимы, если изолированные комьюнити отрицают правду и научное обоснование в пользу чего угодно, что согласуется с их убеждениями, пишет Фуллер.

Тотальное распространение массмедиа не только позволило с легкостью манипулировать реальными фактами и событиями, подменять и искажать их, но также сделало возможным низвержение общепринятых взглядов мнением одного индивида, который, в свою очередь, движим собственными убеждениями. Масштаб распространения индивидуальных правд благодаря инстаграму и твиттеру увеличился многократно. Хорошей иллюстрацией здесь служат «лидеры мнений», которые проповедуют среди масс определенные взгляды, восторженно принимаемые благодарными последователями.

Все эти люди манифестируют совершенно различные взгляды, имеют отличную позицию по многим вопросам, увеличивая дискурсивное пространство.

Можно сказать, что пространство или ситуация постправды предлагает некую траекторию мысли, которой мы скорее склонны следовать, если она каким-то образом отзывается в нас или отвечает нашим убеждениям.

Однако есть один важный момент. Неотъемлемой частью дискурса постправды является газлайтинг — формы психологического насилия и паразитизма с целью принудить нас к самоуничижению, мучениям и сомнениям в правильности наших суждений. Путем обвинений и запугиваний паразит убеждает нас в нашей дефектности, а индивид делается безвольным и понурым адептом прививаемой точки зрения. Таким образом, во многом благодаря распространению медиа, создается коллективный организм, объединенный единой интенцией и разделяющий единую идею. В этой массе, согласно Лебону (Лебон, 1995, с. 82–90), растворена личность. Ни индивидов, ни отдельных мнений уже не существует, потому что масса движима коллективной энергией и действует в едином порыве. Но толпа обладает огромной силой, и власть это знает.

Поэтому в политическом дискурсе постправда играет доминирующую роль. В политологии она определяется несоответствием сказанного в публичном поле тому, что говорящий действительно держит в уме. Однако постправда — это не противоположность лжи. Она, по мнению политолога Джона Кина, напоминает водевиль с его пестрой палитрой участников и обилием действия, песенок и цирковых представлений. Чтобы всё двигалось, жонглеры жонглировали, медведь ездил на колесе, девушки пели и было ярко и весело. Так и постправда вбирает в себя и ложь, и клоунаду (buffoonery), и умолчания (silence), и откровенную брехню (bullshit), которая есть «сотрясение воздуха» (hot air talk), и «вербальные экскременты» (verbal excrements).

Часто политический дискурс лишь условно связан с событиями реальности, а иногда и вовсе не апеллирует к ним. Наоборот, он от нее изолирован и призван подменить факты действительности, создавая «публичный спектакль, развлекающий миллионы людей». Для участников подобного дискурса в принципе не так уж важно, поверим мы или нет. Это игра в одни ворота.

Так, во время миграционного кризиса в ответ на обвинения в жестоком обращении с беженцами спикер венгерского правительства ответил:

«То, что вы пытаетесь изобразить здесь, не существует, это грубое упрощение. Следующий вопрос».

Ну что тут возразишь? Или другой пример: министр иностранных дел Саудовской Аравии, соболезнуя семье убитого журналиста Джамала Хашогги, заявил:

«К сожалению, была допущена огромная и ужасная ошибка, и я заверяю, что виновные будут наказаны».

Что это вообще значит? Пустота. Сейчас мы знаем, что виновные наказаны не были.

В строгой социологии научного дискурса постправда рассматривается как продукт социальных, экономических и политических тенденций, влияющих на языковое поведение носителей. Представители этого направления убеждены: реальности и правды, которые могут быть объяснены разумом, не существует. Наоборот — присутствует плюрализм правд и конфликтующих иерархий ценностей в рамках различных языковых сообществ. В лингвистике и когнитивистике считается, что люди без труда находят аргументы в пользу близких им взглядов. Порой даже не требуется никакого газлайтинга. Особенно если речь идет о представителях одной культуры и языкового сообщества. Они без труда находят причины следовать своим убеждениям, даже если предложенные факты и доказательства свидетельствуют о ложности таких взглядов.

Если же люди бесправны и угнетены, если на них постоянно оказывается психологическое давление, они с еще большей легкостью найдут причины оставаться «при своих» (Mercier). В своем мире тепло и уютно. Запредельного не существует. Прав был Платон.

Таким образом, еще до того, как индивид окажется в ситуации постправды, еще до того, как на него польется телевизионная муть, в которой ничего не разглядеть, не увидеть, в нем уже сформирована предрасположенность к определенному взгляду на вещи, (псевдо)индивидуальная правда, которая может срезонировать с идеями, предлагаемыми извне.

«Управляют людьми идеи, чувства, нравы», — пишет Лебон (Лебон, 1995, с. 83).

Систематическое и планомерное внушение определенных идей с младенчества и детства приводит к тому, что толпа начинает ассоциировать себя с этими идеями. Затем она может совершить геноцид, погромы или брекзит. Ну или безрезультатно искать живого Элвиса.

Поле, в котором функционирует постправда, — это поле колебания мнения безотносительно фактов. В нем присутствует намеренное искажение событий, целенаправленная ложь, замалчивание, клоунада, блеф, агрессия. Всё — чтобы побудить массу, в этом пространстве пребывающую, к совершению определенных действий или принятию определенных точек зрения и решений. Но главное, чтобы было непонятно, что происходит. Чем планомернее, систематичнее и агрессивнее идеологическое насаждение, тем сильнее массовый восторг. Как можно догадаться, дискурс постправды очень близок к пропагандистскому.

Однако стоит задаться вопросом: что же является изначальным топливом для формирования взглядов? Действительно ли наши устойчивые убеждения лишь откликаются на положения постправды? Да и откуда эти убеждения вообще берутся? Если они систематически навязываются, то сама «индивидуальная правда» под вопросом? И тогда уже в самом определении постправды содержится противоречие. Здесь стоит взглянуть на нашу когнитивную организацию, определяющую наше поведение, поступки и мышление.

Бесконечный когнитивный лабиринт: картины мира, категории, репрезентации

Проецируя концепцию «отсутствия единой правды» в том числе на данную статью, стоит понаблюдать за феноменом постправды с более практической стороны. Точнее, с позиций человеческого мышления и когниции, понимаемой как познание. Многие из понятий, используемых здесь, хоть и являются общепринятыми, вызывают скепсис у их неприятелей. Постправда в действии!

Бедное дитя человеческое — во многом заложник собственной картины мира. Она является «системой представлений о реальности, характерных для индивида или социальной группы».

Ее составляют схожая оценка явлений, взгляды и убеждения, ценности, поведение и другие установки определенной группы. Другими словами, участники твоей метал-банды и ваши бешеные фанаты в банданах, с торбами и напульсниками имеют схожие с серой массой картины мира, хоть вы и верите в различия. На самом деле, много общего у фрезеровщика из Мурманска, сборщика ягод из Костомукши, ЛГБТ-активист-ки/-а из Москвы и стюардессы из Екатеринбурга. Всё от того, что все они соотечественники, проживающие в одной стране, являются носителями одного языка и культуры (в самом широком смысле). Хотя последний параметр очень провокативен: в России огромное количество народностей, следующих традиционному укладу и значительно отличающихся локальной социальной организацией. Но возьмем усредненного гражданина РФ, значительно упрощая особенности подгрупп.

Картина мира индивида сродни системе координат. С одной стороны, она позволяет представителям других культур относить вас к определенной категории (балалайка, водка, бабу́шка, Пушкин, Царь-пушка). С другой — она позволяет нам навигировать среди многообразия жизненных перипетий, где мы применяем схожие с представителями группы поведенческие паттерны, сформированные средой и ареалом, в котором мы все росли. Это система иерархична, как матрешка.

Картина мира преимущественно конструируется средой: семья, строго иерархичные системы яслей, детсада, школы, университета, неформальные тусовки, кружки по интересам и клики, климат и многое другое. Во многом среда нашего взросления, включающая государственные и семейные институты, неформальные и профессиональные сообщества, унифицирована и, несмотря на то что провоцирует индивидуальные различия, обладает принципиальными объединяющими свойствами. Язык, например. Или государственные праздники, или историческая память о Второй мировой. Возможно, даже Ленин-гриб. Это всё огромное упрощение. Таким образом, у нас есть фундаментальные поведенческие паттерны, роднящие нас с животными (базовые инстинкты или страсть к продолжению рода), есть общегрупповые, характерные для граждан страны, а дальше по убыванию проявляются определенные различия в группах национальных меньшинств, различных сообществ вплоть до индивидов. Даже родной язык мы все используем по-разному. Тоже иерархия, вроде как с прямой зависимостью от социального окружения и уровня образованности.

Так, в зрелом возрасте уже не останется сомнений: мы идентифицируем себя, например, как русских, рассуждаем о русской тоске или бедности, открытости и сердечности, ссылаемся на Федора Михайловича, посмотревшего в самую глубь русской души, или жалуемся, что «в сентябре — пятнадцать, в октябре — пятнадцать, в ноябре — пятнадцать, но хотелось — двадцать!» И отлично понимаем друг друга.

Но есть ремарка: картина мира как группы, так и индивида зависит также от перспективы видения. И так как формируется наше восприятие внешними обстоятельствами, изменение этих обстоятельств и среды вокруг может изменять наше восприятие, поведение и даже ответ генов на внешний раздражитель. Подобно латексу картина может растягиваться, хотя национальное часто всё-таки останется доминирующим. Стоит задаться вопросом: чем же по своей природе являются все эти так называемые убеждения, мечтания и верования, которые нами движут?

С когнитивной перспективы — они своего рода «состав» ментальных репрезентаций воспринимающего. Репрезентации есть гордый продукт когнитивной революции 1950–1970-х годов. Согласно репрезентативной теории сознания (РТС, Representational Theory of Mind), все мысли, желания, представления — это части «намеренных» ментальных состояний, то есть мысли «о чем-то», относящие к «чему-то». С позиций РТС репрезентации анализируются в категориях соответствия — несоответствия, достоверности — недостоверности, истинности — ложности. Мы не можем хотеть или верить безотносительно чего-то. Допустим, мы хотим нарастить бицуху, чтобы потом в тиндере получить больше лайков, или верим в справедливость и добро. В лингвистике это называют управлением, то есть когда глагол нуждается в дополнении (желать + чего-то, верить + во что-то, believe + in, glauben + an и т. д.). Без этого дело не пойдет.

Более того, процесс думания (о чем-то), воображения (чего-то) и представления (чего-либо) предполагает последовательную активацию нескольких ментальных состояний или переживаний. Так, например, ваше упоительное воспоминание о сидении на берегу моря во время захода солнца, когда теплая вода касается ступней, а вокруг тишина и мерный плеск волн, конструируется из последовательного вызова образа солнца, ощущений воды и теплого песка, цветов, звуков и т. д. Всё для того, чтобы сложить и пережить повторно «тот самый» вечер. Ментальные репрезентации — это когнитивные карты, воспоминания, понятия и их соотнесенность друг с другом, а создавать связи между ними нам позволяют ассоциативные зоны в мозгу.

Активация этой связи происходит благодаря напоминанию о чем-либо, по сути — триггеру. Одна-единственная нелепая песня из прошлого способна породить целую бурю воспоминаний и событий, связанных с днем, когда вы ее услышали. Вроде бы просто! Но есть небольшая деталь: отношения между словами и вещами (смыслами) не линейны и направляются понятиями (концептами) в голове говорящего (см. Фодор; Пинкер). Таким образом, язык — наш главный спутник, позволяющий фрагментировать реальность и делающий возможным категоризацию и классификацию вещей и событий. И он же служит главным орудием сосуществования группы, а следовательно, конструирования картин мира его носителей. Поэтому к школьному образованию так много внимания, и это может быть очень опасно. Тут можно возразить: язык, мол, не первичен для мышления, мыслим мы, на самом-то деле, образами и даже без языка картинку в голове построим. Но это очень длинный спор когнитивистов, и скажем об этом чуть ниже.

Какова роль языка в этой умопомрачительной круговерти когнитивного всего? Верить, быть убежденным и желать мы можем лишь того, что нам известно и знакомо. А познание через язык самое оптимальное: он создает семиосферу — пространство, которое может быть познано, будь то фантастические миры братьев Стругацких или убедительный дантовский ад. Мы вполне можем поверить в них. Более того, если изобретено нечто новое, чему еще нет названия, именование этого делает открытие фактическим, утверждает его предметность в мире вещей. Можно, конечно, сказать: «Смотрите, это штука для отшелушивания омертвевшей кожи». Именно к такой тактике длинных объяснений мы прибегаем, когда забываем названия предметов. Особенно на иностранных языках. Но это как раз пример нашей беззащитности перед неназванным. Обычно новому предмету реальности, как и ребенку, нужно имя. Мы не можем желать незнамо чего и верить в то, не знаю что, правильно? А язык — конвенциональное орудие — значительно упрощает наше пребывание в постоянно меняющемся мире вещей и понятий.

Тут выходит на сцену друг всех зверей и людей, наш любимец Платон. Он, конечно же, размышлял о знании и опыте. И выдумал что-то, отдаленно напоминающее концепцию ментальных репрезентаций. В диалоге «Теэтет» Сократ спорит с юношей Теэтетом о природе знания. В ходе рассуждений Сократ выдвигает следующий тезис:

«Видящий что-либо тотчас становится знающим это» (Платон).

Этот тезис в дальнейшем рассматривается под разными углами. Диалог посвящен природе знания, его тождественности либо нетождественности ощущениям, а также свойствам памяти. Вывод из него ведет к распространенной идее, которая в очень упрощенном виде такова: то, чего мы не испытывали (не переживали), не существует. Другими словами: то, что не является предметом нашего опыта или переживания, не является достоянием нашего сознания и ума.

Последние достижения нейронаук скорее подтверждают этот тезис: наш опыт запечатлевается, «записывается» в нейронах (см. Сеунг; Сварник; Прибрам). Многие слышали про нейрон Дженнифер Энистон, который на самом деле не нейрон Дженнифер Энистон, или нейронные кластеры, которые «зажигаются» при демонстрации отрывков из Симпсонов или мастера Йоды, потому что кто-то их ну очень любит (см. напр. Сварник). Нейронная специализация позволяет мозгу работать сбалансированно, уменьшая потребление ресурсов.

Постоянное повторение действий формирует нейронные пути, то есть когда нейронные группы или кластеры работают синхронно, а их потенциалы распределяются между нейронами для осуществления совместной работы. Это значительно уменьшает когнитивные усилия при идентификации и распознавании объектов, выполнении деятельности и даже раздумывании о цветовых сочетаниях летнего гардероба.

Нейронные паттерны в большей или меньшей степени могут влиять на наше поведение в зависимости от конкретных ситуаций. Если мы уже однажды избежали конфликта с агрессивно настроенными байкерами, мы с большей вероятностью прибегнем к испытанной «успешной» модели и сэкономим много ресурсов (на них можно построить ментальный зиккурат). Негативный опыт преодоления трудностей, напротив, потребует больших когнитивных усилий для выработки нового решения. Так, всем известно, что первая и последующие сборки икеевских кухонь и кроватей значительно отличаются сложностью: каждая последующая всегда проще. Это упрощение или оптимизация, приходящие благодаря формированию паттернов или кластеров (про синхронизацию кластеров нейрональной сети можно посмотреть тут), позволит впоследствии автоматически осуществлять какой-то вид деятельности или умственный процесс. Решать в голове сканворды или играть с самим собой в ментальные шахматы явно станет проще.

Другой пример (понравился бы Платону!): вы никогда не видели, не трогали и вообще не представляете себе секвойю. Огромное, гигантское дерево, диаметр ствола которого сопоставим с размером футбольного поля! Но увидев однажды — без труда распознаете его. Его образ стал вашим достоянием. Можно собой гордиться и рассказывать об этом. Доведенные регулярными повторениями до автоматизма действия или образ мысли практически не требуют вовлечения процессов высшей когнитивной деятельности. Именно поэтому нам не нужно постоянно думать, как крутить педали на велосипеде, завязывать шнурок или ползти. И во всем этом язык направляет наши мысли и позволяет передавать знания. А теперь представьте, что на протяжении всего вашего детства и юношества вам предлагали единственный безальтернативный способ восприятия действительности, определенную картину мироустройства (в идеологизированном обществе или религиозной секте). Каковы будут ваши взгляды и суждения об окружающем?

Наши знания и репрезентации доблестно служат механизмам категоризации. Больше опыта и представлений — больше и обширнее категории. В когнитивных науках связь эта предстает очевидной (см. тут или тут). Однако механизм категоризации, согласно бихевиористам — древнее наследие наших предков, приобретается по мере нашего взросления и программируется окружающей средой.

Об этом захватывающе рассказывает Сапольский: автоматическая, сознательно не контролируемая страсть к категоризации не только управляет нашим мировосприятием, но и во многом определяет наши поступки. Но транслируем категории мы посредством языка. Круг замкнулся!

У каждого имеется свод категорий, которые в той или иной степени согласуются и коррелируют с категориями других людей на конвенциональной основе. Категоризация в большой степени позволяет нам в какие-то моменты объединяться в группы по интересам, коллективно выражать позицию по какому-то вопросу. Например, мы считаем какие-то события аморальными, находим единомышленников, пишем петицию, высказывая свои аргументы против «аморальности» этого события, и т. д. Категориальное мышление можно сравнить с ментальным секретером, хранящим объекты (образы, смыслы, идеи, высказывания и т. д.), или дробильной машиной реальности. Иначе наш мозг просто бы не вывез.

Здесь, кажется, выявляется противоречие: предметы не обязательно должны быть названы, чтобы быть отнесенными к определенной категории. Например, нам дают неизвестный круглый предмет. И этот не имеющий для нас названия предмет пополняет наши ментальные круглые вещи. Знать его имя нам не нужно. Объяснение того, как сочетаются эти, казалось бы, противопоставленные явления — категориальное мышление vs языковое выражение, — лежит в плоскости человеческого онтогенеза.

Категоризация напрямую связана с наращиваемым с первых дней жизни опытом, то есть с ментальными репрезентациями (о лимитах понимания и категориях см. Keil). Соответственно, соотносить феномены реальности друг с другом мы, вероятно, начинаем прежде, чем узнаём первые слова. Но язык — как главный инструмент социального взаимодействия и коммуникации — позволяет осуществлять трансфер категорий. Он делает возможным формирование «всеобщих категорий», а также формирует единое коммуникативное поле с едиными для всех понятиями. В качестве иллюстрации приведу следующий пример. Я спрашиваю соседа: «Do you have a meal (мука)?» — на что тот отвечает: «No, I’ve already drank (выпил) it». Это показательный пример дискоммуникации, демонстрирующий нахождение двух понятий в разных «категориальных ячейках» мозга. А всё от того, что активировалось у него «молоко», а не «мука».

Таким образом, сперва мы, скорее всего, категоризируем воспринимаемые органами чувств объекты, затем — объекты языковые. Последние позволяют нам общаться и передавать знания. Но как насчет абстрактных, не визуальных категорий: любовь, война, истинность, палеонтология, гравитация? С ними только язык позволит нам совладать. Наши предки от этого не страдали. Поэтому бессчетные абстрактные понятия — символ нашей интеллектуальной и, важнее, лингвистической эволюции.

Помимо всех этих механизмов категоризаций, репрезентаций, картин мира, мы обладаем еще одним очень важным навыком — критическим мышлением. И оно-то врожденным не является. Ему необходимо и стоит учиться (Harasym). Это процесс высшей психической деятельности, который путем сложных когнитивных операций позволяет нам отсеивать лишнее, логически и рационально мыслить, решать проблемы и принимать решения. Оно также помогает нам смещать категории и перспективу, пересматривая положения вещей. Другими словами — пересматривать картину мира и наше отношение к событиям. Если ваш начальник беспочвенно вас прессует, кричит и психологически подавляет — он может быть Колином Робинсоном и абьюзером-психопатом либо у него самого не всё в порядке и его тоже давят и прессуют. Критическое мышление в таком случае будет способствовать более рациональной и менее импульсивной оценке. А импульсивное — это быстрый и спешный ответ нашей лимбической системы, для которой патернальное управление от лобных долей не требуется.

Как можно догадаться, критическое мышление тесно связано с нашим опытом, репрезентациями, языковым развитием, картиной мира и средой. И самое важное — с тем, как мы «привыкли» мыслить. От этого уже никуда не сбежать! Всё переплетено.

Постправда — отсутствие всеобщей правды в мире отсутствия индивидуальных правд

Критическое мышление состоит из трех компонентов: процесс , то есть синтезис, анализ, применение информации и знаний; метод , то есть наблюдения, переживания, рефлексии и т. д.; целеполагание для применения знаний и активного действия. Более того, критически мыслящий человек, как утверждается, проходит через ряд стадий: получение информации, сбор релевантной информации о поставленной проблеме, использование абстрактного мышления и альтернативных стратегий мышления, умозаключения, межличностной коммуникации и т. д.

Важно обратить внимание, что критическое мышление без обратной связи невозможно. Можно намыслить себе слежку агентов МИ-6 под окнами, но без разговорчиков это останется просто мнением.

Критическое мышление — это не только про анализ альтернативных точек зрения, это про осмысление, соположение и рефлексию множества явлений. Мыслить критически — значит стараться выходить за пределы собственных убеждений, картины мира и верований, оценивать факты непредвзято и понимать чужую позицию. По сути, такой тип мышления в центр внимания ставит непредвзятый анализ внешнего фактора, а не личное отношение к нему. Это более высокий уровень осмысления реальности и феноменов в ней.

В последние годы — и еще чаще месяцы — вопрос критического мышления встает наиболее остро. Его актуализация прямо пропорциональна наращиванию противоречивого информационного шума, доминации СМИ и попытке подавления/искажения событий, происходящих в мире. Задача обработки такого объема эмоционально заряженных происшествий для нашего сознания крайне сложная. Особенно по причине наших когнитивных ограничений (Tombu).

Как было сказано выше, преимущественно мы формируем наши предубежденности на основе виденного или испытанного. Приращение этого виденного и испытанного очень велико, что требует не только когнитивных усилий, но и серьезной умственной работы и защиты от чудовищной психологической агрессии. Разгребать всё это, оставаясь хладнокровным и рациональным, нам помогает критическое мышление.

Оно включает диспозицию поиска правды, когда свойства, не явленные в опыте непосредственно, обнаруживаются при определенных условиях и операциях, открытость и гибкость сознания плюс умственные способности или «саморегулируемые функции метакогниции», как их ловко называет Нунн.

Саморегуляция контролируется исполнительными функциями мозга и сопровождается рабочей памятью. Критическое мышление — один из ключевых принципов осмысления противоречивых, разнородных событий, их обработки и соположения, а затем принятия той или иной стороны. Ментально, конечно же.

Таким образом, критическое мышление тесно связано с мышлением категориальным, приобретаемым с младенчества. То есть сначала наш древний предок научился определять, видит ли он след опасного хищника или безобидного зайца, летит ли вдалеке журавль или беркут, а уж после — придумал орудия и силки для каждого вида добычи. Научившись мыслить критически, спустя тысячи десятилетий усердного умственного труда наши предки смогли организовываться в сообщества, взвешивать свои силы, обмениваться украшениями с целью получения выгод или не вступать в бессмысленную драку дубинами с мускулистым сородичем (если, конечно, речь не идет о самке и доминировании), а далее всё по нарастающей: философия, риторика, логика, мораль, критика — всё множилось и эволюционировало. Критическое мышление позволяет нам сознательно оперировать категориями, в то время как без него их пополнение примитивно и автоматизировано. Достояние интеллектуального развития человечества — критическое мышление — позволило делать выводы на основании причинно-следственных связей, выбирать модели поведения и принимать обдуманные решения.

Но вспомним про нейронные пути и кластеры, а также про формирование опыта и репрезентаций. Критическое мышление, в которое активно вовлечена кратко- и долгосрочная память, которое оперирует знаниями и опытом, есть гибрид из всего, что нажито: все наши провалы и триумфы, ништяки, обидки, мимолетные новостные сводки, сториз и «цитаты мудрых людей» и т. д. Всё идет в расход ради умозаключения.

Не обладая навыком такого вида мышления, то есть не имея ментальных инструментов, методов и способов сопоставлять, анализировать, направлять внимание и фокус на определенные детали явлений и связывать их воедино, невозможно делать критические умозаключения.

Здесь-то и вскрывается главная ирония постправды, рассматриваемой через призму когниции: постправда апеллирует к эмоциям, чувствам и убеждениям именно для того, чтобы у нас не осталось возможности критически осмыслить этот вброс, чтобы наша реакция была импульсивной.

А импульсивная реакция, как мы помним, контролируется лимбической системой, а не центрами принятия решений. Чтобы подавить или избежать импульсивной реакции, требуется участие Великой Префронтальной Коры.

Отсеять правду от кривды нельзя лишь посредством анализа множества источников информации. Уму нужны операционные навыки обработки и сопоставления информации, плюс опыт, плюс картина мира (социальная и лингвистическая), да еще нужно самому не быть упертым фанатиком, обладать большой гибкостью ума.

Но (и это очень важное «но»!) сторона, которой мы придерживаемся, убеждения, которые мы разделяем и транслируем, вроде как «сформированы» извне, внешней средой, культурой, языком, а следовательно, более-менее идентичны убеждениям группы, в которой мы находимся. И вот встает вопрос: критическое осмысление постправды действительно приближает нас к «истинной правде» или же мы встаем на сторону убеждений более близкой нам группы?

Мы категоризируем, основываясь на сформированных в нашем мозгу паттернах мышления, относя явление в тот или иной кластер: убогое искусство, диктаторы, великолепные сани и т. д. Но каков наш собственный, индивидуальный вклад в сделанное умозаключение? И не является ли последнее тоже лживым? Это ловушка в погоне за постправдой. Можно остаться в ней надолго, так и не выбравшись.

Выше, в определении постправды, говорилось, что она вроде как индивидуальна. Мы занимаем сторону, соответствующую нашим убеждениям. А здесь, в конце, мы пришли к тому, что индивидуальное — это всё равно продукт коллективного и видового (ну и немножко опыта).

Может, стоит взглянуть с другого ракурса? Масштабные события, дикие происшествия, резонансные явления приковывают наше внимание, занимают и заполняют наш ум. Порой мы бываем полностью захвачены происшествиями, которые наблюдаем в интернете, о которых читаем в соцсетях и СМИ. Почему же это так захватывающе? Не потому ли, что драма напрямую воздействует на эмоции (и неважно какие)? Она захватывает всецело наше внимание, притупляя высшие когнитивные процессы, она «выдергивает» нас из будничной, удобной картины мира, которая внезапно рассыпается и бьется на куски, встречаясь с чем-то невиданным, незнакомым. А после — отправляет нас в эмоциональное путешествие на луга эмпатии.

Следя за драматическими событиями, мы словно бы переносимся в другую реальность, реальность эмоций, чувств и ощущений, которые сознательно сложно интерпретировать, породить или подавить. Когда мы превращаемся в такое эмоционально заряженное существо, сенсорный отклик которого тоже во многом зависит от психологических установок (это, мол, этично, а это — нет; это гуманно, а это — бесчеловечно), нас уносит поток правд и неправд, истин и лжи, на которые мы реагируем на основе своих верований и убеждений уже бессознательно, автоматически. Критическое мышление и импульсивные реакции несовместимы. Дискурс постправды направлен именно на эмоциональность, импульсивность. Сродни тому, когда смотришь на картину, которая тебе отвратительна, и вообще не понимаешь, почему это искусство, но это «малевание» становится искусством, как только вызвало эмоции у смотрящего.

Поддаваясь эмоциям, мы становимся уязвимыми и податливыми. И как только взвешенность и рациональность уступили место хаотичной, бессознательной реакции — наше естество берет верх. Мы начинаем реагировать так же, как представители группы или вида, реагировать, как привыкли в окружающей нас среде. Реакция на определенные темы, задевающие слушателя эмоционально, во многом культурно обусловлена. И то, что для одних — трагедия и горе, другими может восприниматься как просто неприятная вещь. Видели, мол, похуже.

Критическое мышление — это наше интеллектуальное достоинство, позволяющее осмысленно конструировать окружающую действительность. Укладывать ее в нашем сознании бережно и аккуратно.

Это мышление на максималках, которое требует усердия, сосредоточенности и навыка, в то время как врожденные механизмы категоризации, картина мира и ментальные репрезентации всегда готовы активироваться, когда нас настигает критический эмоциональный удар. Тут-то мы и превращаемся в социальное существо, полностью и во многом социумом сформированное, будь то книги, университет или кружок по лепке.

В итоге, когда мы пытаемся найти правду, определить ее, высветить и выковырять из информационной массы, мы всё равно подвержены (поведенчески и интеллектуально) коллективным убеждениям и опыту. Мы социальные существа и животные, упрямое наследие наших предков всегда будет торжествовать в критические моменты. И к нему взывает постправда. И именно его мы пытаемся усмирить каждый раз, имея дело с дискурсом постправды.

Основополагающая идея постправды — «единой правды нет, есть множество правд индивидуальных» — действительно воплощается в современном обществе, где каждый сам знает, как лучше, где высказывания не апеллируют к фактам действительности. Но вместе с тем наш внутренний, малознакомый и социально зависимый коллективист повсеместно несет на себе древний, исторически и культурно обусловленный скарб, следуя общепринятым для конкретной группы поведенческим моделям.

В итоге постправда является не просто феноменом современности или ее состоянием, это предельно противоречивое явление, призванное дать ответ на вопрос «Что есть истина?» в мире, где «индивидуальное мнение» является коллективным продуктом, где всё может быть подвержено сомнению, искажено и упразднено. Back to Plato.

Как выжить в эпоху постправды

Мы привыкаем к заголовкам, в которых пишут очевидную чушь, не проверяем детали, не ищем пруфы и делим мир на своих и чужих так же быстро, как смахиваем фотки в Tinder: не нравится – налево, нравится – направо. Ученые силятся описать этот дивный новый мир, где скучной правде всегда предпочитают эффектную ложь. Даже придумали слово: постправда. Короче, если ты расположен(-а) порассуждать, куда несется наша желтая стрела (читай: мир), тебе этот лонгрид и посвящается. Лайк, шер, репост!

Предисловие. Как Светлана Алексиевич умерла и воскресла

18 мая. По Фейсбуку шуршит скорбная весть: нобелевская лауреатка Светлана Алексиевич скончалась. Об этом сообщают авторитетные СМИ: Le Figaro, РИА Новости, Interfax; в Википедии оперативно появляется дата смерти писательницы, пользователи социальных сетей рефлексируют на тему. В это время телефон сабжа разрывается от звонков в роуминге: Светлана Алексиевич находится в Сеуле, где презентует свои издания на корейском языке. Она жива-здорова. К чести некоторых СМИ, их сотрудники не забыли, что такое фактчекинг, и проверили информацию, прежде чем забацать черно-белую фотку для некролога.

Источником утки оказался поддельный твиттер-аккаунт свеженазначенной министерки культуры Франции. Пока Франсуаза Ниссен мирно себе спала (или отмечала карьерные успехи – как знать), итальянский учитель Томмазо де Бенедетти создал «ее» профайл, а на следующий день во время школьной перемены написал в нем буквально следующее: «Страшная новость. Только что мне сообщили, что Светлана Алексиевич умерла. Никакой другой информации у меня нет». И понеслось.

Примечательна первая реакция Светланы Александровны: «Это, наверное, и есть новая реальность, в которой мы оказались. Мир постправды. Когда мы не знаем, что в действительности и где происходит».

А ведь на самом деле – не знаем.

Что такое постправда

«Post-truth» стало словом 2016 года по версии Оксфордского словаря. Оно описывает такие «обстоятельства, в которых объективные факты менее важны для формирования общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям». Предполагается, что в эпоху постправды люди верят в то, во что хотят верить, и идут за авторитетами вместо того, чтобы доверять цифрам.

В русском языке для понятия post-truth закрепился аналог «постправда», хотя, по мнению некоторых исследователей, правильнее говорить «постистина». Дескать, истина едина, а правда у всех своя: хочешь – бери «Гомельскую», хочешь – «Гродненскую», ну а кому-то и «Комсомольская» – всем правдам правда. Впрочем, если обратиться к толковым словарям, оба слова отсылают нас к объективности, а именно объективность постправда (или постистина) подтачивает в самом основании. Это куда более принципиальный момент, нежели оттенки смыслов.

В том значении, которое зафиксировано Оксфордским словарем, слово post-truth встречалось еще в 1992 году: его использовал в эссе драматург Стив Тесич, чтобы описать конфликт в Персидском заливе. Но в 2016-м популярность лексемы возросла многократно.

Именно в 2016-м мир вошел в лобовое столкновение с феноменом постправды: все мы немного перевозбудились от результатов двух кампаний по разные берега Атлантики. Сначала британцы, вопреки всем прогнозам, решили отчалить из Евросоюза в туман. А потом американцы захотели сделать Америку Great Again, избрав человека, в которого больше верили зрители телеканала «Россия 24», чем завсегдатаи лужаек Централ Парка.

Главные «кейсы» постправды: Brexit и Трамп

Сторонники выхода Великобритании из Евросоюза активно продавливали тему, будто членство в ЕС еженедельно влетает стране в 350 миллионов фунтов стерлингов. Риторика брекситеров строилась вокруг того, что столь сладкую сумму хорошо бы пустить на что-то более важное – здоровье жителей Королевства, например. Логично?

Алогично другое: даже когда цифра в 350 миллионов была опровергнута экономистами (лови много фактчекинга), брекситеры не отказались от своих слов – лозунги про 350 миллионов по-прежнему транслировались везде, где только можно. И это сработало!

На утро после триумфа Brexit глава Партии независимости Соединенного королевства признал, что после выхода из ЕС эти деньги не появятся, а спустя несколько дней один из главных идеологов кампании Арон Бэнкс цинично пояснил: «Уже было сказано, что факты не работают, вот и все. Те, кто хотели остаться в ЕС, использовали факты, факты и факты без конца. Это просто не работает. Нужно найти эмоциональную связь с людьми. Так побеждает Трамп».

Дональд Трамп – это апостол постправды. По данным проекта Politifact, 68% утверждений Трампа были ложными полностью или частично, 27% – не совсем правдой, лишь 5% – чистой правдой. И этот человек – президент одной из самых влиятельных стран на планете!

Это кажется абсурдным, если пользоваться логикой прежнего, фактоцентричного мира, но Трамп великолепно совпадает с эпохой, когда эмоции намного важнее фактов. Не моргнув глазом он утверждает, что Хиллари Клинтон – преступница, а Барак Обама родился за пределами Штатов, – и публика раскрывает рты. Опровержения поспевают быстро, но достигают не всех, а заставляют задуматься и того меньшее число электората.

Почему тебе ОК, когда на ушах лапша

Антрополог Алексей Юрчак написал чудесную книжку о Советском Союзе периода разложения, где с подлинно литературным талантом расписал ситуацию, когда гражданин поздних «советов» уже не верил в строительство коммунизма и слова маразматичных генсеков, но официальная идеология по-прежнему воспроизводилась – как некий ритуал, который по общему сговору всех устраивает, потому что какую-то другую жизнь даже вообразить было трудно. Чтобы описать это положение вещей, ученый использовал термин «гипернормализация».

В прошлом году Адам Кертис снял для BBC фильм, который назвал термином Юрчака «HyperNormalisation».

Согласно Кертису, современный Запад находится в состоянии, аналогичном гипернормализации в позднем СССР. «У нас тоже немало коррупции. Мы все об этом знаем, и политики знают, что мы знаем. Политики на Западе также почти утратили контроль над происходящими событиями, и они знают, что мы об этом знаем. Итак, все знают, что мир наш странный, нереальный, фальшивый и коррумпированный. Но все воспринимают его как совершенно нормальный. Потому что самая интересная черта нашего времени состоит в том, что миру этому никто не видит альтернативы», – говорит режиссер в интервью русской службе BBC.

Человек 2000-х – индивидуалист, который легко делегирует кому угодно функцию рулить общественными интересами. Мы со всей серьезностью выбираем плитку в уборную и трехскоростной блендер, но что касается политики, экономики, экологии – нам проще положиться на авторитетную фигуру. И даже если авторитетная фигура будет лгать, то все равно мы будем и дальше действовать так, будто полностью ей доверяем.

Цифры теряют силу везде. Смотри: если в предвыборной программе кандидата Лукашенко формата 2001 года было 13 цифр, 2006 – 17, а 2010 – 16, то в программе-2015 цифра оказалась ровно одна. Зато слово «мы» промелькнуло аж 28 раз.

Почему тебя это должно волновать: пузыри фильтров

Сегодня у нас есть доступ к бесконечным массивам данных – казалось бы, найдется все, только гугли. Проблема лишь в том, что вся информация в интернете подстраивается под тебя.

Социальные сети и поисковые системы по дефолту считают, что ты застыл в бронзе и больше не развиваешься, а значит твою нежную психику нужно оберегать от альтернативных точек зрения. Фид в Facebook формируется с учетом того, что ты лайкаешь и шеришь, а персонализированная выдача в Google не позволяет тебе выйти за пределы «пузыря фильтров». И вот тебе уже кажется, что все вокруг голосуют за твоего кандидата, все верят в одного бога и все слушают твою музыку. «Пузырь фильтров» настолько усыпляет критическое мышление, что, когда в ленте появляется пост, противоречащий твоим убеждениям, ты тут же находишь в нем логические огрехи, а если не находишь – то просто игноришь эту инфу.

Например, человек убежден, что под видом всеобщей вакцинации на людях ставят какие-то страшные эксперименты. Любые аргументы за вакцинацию он посчитает ангажированными, исследования – проплаченными, истории об отказе от прививки с печальным финалом – подтасованными. Спорить бесполезно. В эпоху постправды факты утратили силу: клавиатуры в дискуссиях ломаются не за объективность, а за личные убеждения, личную веру.

Как это работает:

Информации становится больше, но проверяют ее все реже. В довесок к этому стирается грань между массовым и личным: статья профессора Калифорнийского универа в Беркли и пост друга на Фейсбуке могут иметь одинаковую ценность и приниматься на веру безусловно.

Публичная сфера дробится на множество «кружков по убеждениям», и люди стремятся попасть в «свой кружок», не замечая, что все больше отдаляются от других групп. Вот почему неожиданное столкновение с миром комментаторов Onliner подобно легкому поражению электротоком.

Убеждения человека резонируют с убеждениями его единомышленников, отчего он укрепляется в них и защищает еще сильнее. Персонализированный поиск и выдача новостей в социальных сетях не позволяют выйти за пределы «кружка». Создается комфорт безусловной правоты: «Хто не скаче, той москаль!»

Индивид стремится доказать верность «своим» и уподобляется спортивному фанату, который болеет за клуб эмоционально и даже способен жертвовать ради этого собственными интересами.

Информация перестает быть ценной сама по себе – куда важнее внимание, которое на нее направлено. «Мир постправды – это не просто симулятивная копия реального мира, а гипернасыщенный вариант, который стремится его превосходить», – читаем в исследовании украинского политолога. Краски сгущаются.

Как жить и работать в эпоху постправды

«Если мы действительно хотим понять, каково жить в эпоху постправды, следует обратиться к журналисту, которому приходится каждый день писать лояльные статьи в поддержку высшего руководства страны, к экспертам по маркетингу или профессиональным онлайн-троллям, ежедневно пишущим сотни фейковых комментариев. Может, нам стоит вновь прочитать “1984” Оруэлла. Вероятно, это поможет понять, как существовать в дистопии общества постправды», – размышляет Владан Йолер, профессор департамента новых медиа Академии искусств Нови-Садского университета.

Йолер выражает общее экспертное мнение. Как действовать в новой реальности – пока непонятно. Мы находимся на начальном этапе ее осмысления. И пока ты читаешь этот материал, медиа выпускают в свет бесконечные объемы контента разной степени вредности.

Возьмем свежайшие примеры фейковых новостей:

Обрати внимание: на ресурсах (разной степени авторитетности, конечно) нет опровержений (сегодня даже публичные лица не извиняются за дезу). Новости по-прежнему выглядят как подлинные, а значит все еще могут ввести в заблуждение случайного читателя и вызвать у него какую-то реакцию: удивление, гнев, радость или даже чувство собственного превосходства. Далеко не все из этих фейков безобидны. Например, совершенно очевидно, куда клонит телерадиокомпания «Звезда» со своей «монашеской оргией».

В этой связи мегаактуальными становятся вопросы запрета пропагандистских медиа на государственном уровне и прокачки критического мышления на уровне индивидуальном. Ну а если ты работаешь в медиа, которое претендует на непредвзятость, тебе стоит освежить в памяти принципы фактчекинга вместе с Максимом Корневым, доцентом кафедры ТРИТ факультета журналистики Института массмедиа РГГУ:

Ищи первоисточник или подтверждение информации из нескольких независимых источников.

Поинтересуйся мнением противоположной стороны.

Следи за новостями о фейках, чтобы знать подделки «в лицо».

Не гонись за сенсацией в ущерб точности фактов.

Будь крайне бдителен с социальными сетями. И тогда ты, вероятно, не «похоронишь» кого-нибудь раньше времени.

Эпилог. Эффект бабочки

Вернемся к человеку, оповестившему мир о «смерти» нашей нобелевской лауреатки. Кто этот шут гороховый и зачем он мутит воду? Томмазо де Бенедетти – небезызвестная в интернете личность. Этот пранкер публиковал фейковые интервью с Михаилом Горбачевым, Далай Ламой, Варгасом Льосой и другими «рок-звездами». «Хоронить» великих ему тоже не привыкать: жертвами Томмазо ранее были Йоко Оно и Башар Асад. Итальянские журналисты даже завели специальный тег #tommasodebenedetti, которым помечают сомнительные источники.

По словам де Бенедетти, его миссия – всего лишь показать нам всем, насколько уязвимы современные медиа в эпоху интернета, и это никакой не терроризм, а, скорее, зеркало новой реальности. Итальянец на деле показывает, как маленькое вранье может привести к большим последствиям. Его твит о мнимом убийстве президента Сирии вызвал панику на рынке нефти – за минуту цена подскочила на 1%. Вот такой «эффект бабочки», на минуточку.

"постправда" как новый "режим истины" Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

Аннотация научной статьи по философии, этике, религиоведению, автор научной работы — Шевченко Александр Анатольевич

Феномен « постправды » рассматривается в статье не только как существенная характеристика современной политики, но и как устойчивое явление общественной жизни со времён Античности, в частности, в сфере философии. Предложен критический анализ оригинальной концепции С. Фуллера , в рамках которой « постправда » получает позитивную оценку и интерпретируется как отказ признавать традиционные формы создания и легитимации истин и платить ренту за знание традиционным его производителям. Рассмотрены также негативные последствия такой демократизации знания, главным из которых можно считать перенасыщение локальными нарративами и «альтернативными фактами». Особое внимание уделено борьбе за «модальную власть», которая в рамках рассмотренной концепции понимается как борьба производителей истин на мета-уровне за определение правил игры, за то, какие истины будут иметь приоритет в этой конкурентной борьбе. Дана общая характеристика современного «состояния постправды », показаны возможности его позитивной эволюции за счёт переноса фокуса с конкуренции истин на процедуры понимания и решение общественных проблем, по аналогии с процессами, происходящими в современной эпистемологии и философии науки.

Похожие темы научных работ по философии, этике, религиоведению , автор научной работы — Шевченко Александр Анатольевич

“Post-Truth” as a New “Regime of Truth”

The paper considers the phenomenon of post-truth not only as an important part of contemporary political reality but mainly as a pervasive feature of overall social life since the time of antiquity including the field of philosophy. It offers a critical analysis of the original conception of Steven Fuller, in which post-truth gets a positive treatment and is interpreted as a refusal to recognize the traditional forms of creation and legitimation of knowledge and pay the rent to the officially qualified professionals. The paper also analyzes negative consequences of such democratization of knowledge, which are an overabundance of local narratives and “alternative facts”. Special attention is paid to the struggle for modal power , which here means the fight of various truth-producers at a meta-level for defining the rules of the game, for establishing which truths will have a priority in this competitive struggle. The author offers a general overview of the contemporary “ post-truth condition” and shows the possibility of its positive evolution. This would require a shift of focus from competing truths to the procedures of understanding and problem-solving, as it is now happening in contemporary epistemology and philosophy of science.

Текст научной работы на тему «"постправда" как новый "режим истины"»

http://www.zabvektor.com ISSN 2542-0038 (Online) ISSN 1996-7853 (Print)

АКСИОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ AXIOLOGY OF CULTURE

Александр Анатольевич Шевченко,

Институт философии и права СО РАН (г. Новосибирск, Россия), e-mail: shev@philosophy.nsc.ru

«Постправда» как новый «режим истины»

Феномен «постправды» рассматривается в статье не только как существенная характеристика современной политики, но и как устойчивое явление общественной жизни со времён Античности, в частности, в сфере философии. Предложен критический анализ оригинальной концепции С. Фуллера, в рамках которой «постправда» получает позитивную оценку и интерпретируется как отказ признавать традиционные формы создания и легитимации истин и платить ренту за знание традиционным его производителям. Рассмотрены также негативные последствия такой демократизации знания, главным из которых можно считать перенасыщение локальными нарративами и «альтернативными фактами». Особое внимание уделено борьбе за «модальную власть», которая в рамках рассмотренной концепции понимается как борьба производителей истин на мета-уровне — за определение правил игры, за то, какие истины будут иметь приоритет в этой конкурентной борьбе. Дана общая характеристика современного «состояния постправды», показаны возможности его позитивной эволюции за счёт переноса фокуса с конкуренции истин на процедуры понимания и решение общественных проблем, по аналогии с процессами, происходящими в современной эпистемологии и философии науки.

Ключевые слова: истина, постправда, «модальная власть», популизм, демократизация, С. Фуллер

Alexander A. Shevchenko,

Institute of Philosophy and Law, Siberian Branch, Russian Academy of Sciences

(Novosibirsk, Russia), e-mail: shev@philosophy.nsc.ru

"Post-Truth" as a New "Regime of Truth"

The paper considers the phenomenon of post-truth not only as an important part of contemporary political reality but mainly as a pervasive feature of overall social life since the time of antiquity including the field of philosophy. It offers a critical analysis of the original conception of Steven Fuller, in which post-truth gets a positive treatment and is interpreted as a refusal to recognize the traditional forms of creation and legitimation of knowledge and pay the rent to the officially qualified professionals. The paper also analyzes negative consequences of such democratization of knowledge, which are an overabundance of local narratives and "alternative facts". Special attention is paid to the struggle for modal power, which here means the fight of various truth-producers at a meta-level for defining the rules of the game, for establishing which truths will have a priority in this competitive struggle. The author offers a general overview of the contemporary "post-truth condition" and shows the possibility of its positive evolution. This would require a shift of focus from competing truths to the procedures of understanding and problem-solving, as it is now happening in contemporary epistemology and philosophy of science.

Keywords: truth, post-truth, modal power, populism, democratization, S. Fuller

Введение. Истина — одна из важнейших научных и философских категорий. С Античности философы обсуждают способы преодоления скептицизма, т. е. саму возможность

достижения истины, связь истины с добром и красотой, способы получения истины, возможности её передачи другим людям. В современной философии обсуждение проблем

© Шевченко А. А., 2019

Контент доступен по лицензии Creative Commons "Attribution" («Атрибуция») 4.0 Всемирная The content is available under the Creative Commons "Attribution" 4.0 International

Axiology of culture

истины приобрело более технический характер — исследуются условия истинности языковых выражений, а также различные теории истины, такие как корреспондентная, когерентная, прагматистская. В ходу и различные варианты отказа от самого понятия «истина» по причине его возможной семантической избыточности — таковы, например, дефляционистские концепции истины. В отечественной философии традиционно обсуждается вопрос о соотношении истины и правды. В последнее время широкое распространение получил термин «постправда», причём дискуссии ведутся уже не только о «ситуации постправды» в политике [6], но и в науке и философии, а также о возможности осмысления этого понятия как нового «режима истины» в смысле М. Фуко -режима, определяющего то, как производится и оценивается информация в конкретном обществе. Особого интереса заслуживает здесь критический анализ оригинальной концепции «постправды» американского философа науки и социального эпистемолога Стивена Фуллера [10], который предлагает переосмыслить «постправду» в позитивном ключе — как новый ответ на призыв Просвещения к «эмансипации несовершеннолетних», призыв жить своим умом, отказавшись от опоры на привычные авторитеты.

Методология и методы исследования. В качестве обшей методологической основы рассмотрения феномена «постправда» мы используем классическое трёхчастное определение знания как «обоснованное истинное мнение», как наиболее стандартное в современной аналитической философии [4], которое часто возводят к текстам Платона. Анализ его компонентов позволяет зафиксировать изменение требований как к истинности, так и процедурам обоснования высказываний, а также новые требования к субъектам таких высказываний. В качестве материала для анализа в основном используется концепция «постправда» Стивена Фуллера. Обоснование возможности считать «феномен постправды» новым «режимом истины» потребовало использования методов историко-философской реконструкции и ретроспективной рационализации для позитивной трактовки феномена «постправды» в духе принципа доброжелательности (charity). Тезис об эвристичности переноса акцента с понятия «истина» на понятия «обоснование» и «понимание» опирается на идею Э. Гетти-ера о возможной случайности истины в процессе познания [11].

Результаты исследования и их обсуждение. Термин «постправда» получил широкое распространение в 2016 году, главным образом благодаря двум политическим кампаниям — за выход Британии из Евросоюза и президентским выборам в США. Обе кампании отличались жаркой полемикой в СМИ, при этом часто использовалась риторика, обычно считающаяся недобросовестной. В конце того же года авторитетный Оксфордский словарь английского языка объявил «постправду» (post-truth) словом года, сопроводив его следующим толкованием: «Слово описывает обстоятельства, в которых объективные факты менее важны для формирования общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям». Политический контекст использования термина объясняет и частое употребление выражения «политика постправды», а перенос акцента с фактов на эмоциональное и психологическое отношение к ним делает особенно важной роль манипулятивной риторики.

Сразу же следует отметить, что «постправда» не эквивалентна лжи. Это не отказ от истины, не ситуация «после истины», не утрата её значимости, а пролиферация истин, когда по поводу одного и того же события высказываются самые разные мнения, претендующие на истину. Что, пожалуй, ещё важнее — речь идёт о множественности не только истин, но и субъектов, претендующих на право эти истины провозглашать. Префикс «пост», таким образом, не совсем точно отражает суть понятия, это не то, что пришло на смену правде. Скорее, «постправду» можно понимать как часть нашего постсовременного мира, с отсутствием ясных границ, чётких различений между объективным и субъективным, правильным и неправильным, множественностью интерпретаций и, самое главное, релятивизацией истины и морали.

Новые формы коммуникации — интернет и социальные сети — создают не только новые возможности для общения и выражения своего мнения, но и множество уязвимостей, в том числе и возможностей для манипуляции общественным мнением и сознанием. Такое распространение технологий, с одной стороны, позволяет демократизировать знание, особенно способы его получения. Но при этом привычные позиции теряют традиционные производители знания с официально признанными дипломами и сертификатами. Опасность здесь состоит в резком увеличении количества новых «авторов» истины, что, соответственно, может вести к размыванию

границ между фактом и вымыслом, аргументацией и спекуляцией. В качестве одного из заметных механизмов этого процесса иногда называют «Википедию» [14]. Изначально идея «народной энциклопедии» казалась безусловно хорошей — сделать истину ещё более надёжной, максимально расширив её базу, возможности широчайшей интерсубъективной проверки. Побочным результатом такой демократизации знания и истины стал не только рост количества информации, но и значительное число её искажений. Обилие «альтернативных фактов» от множества авторов сделало более важной авторскую позицию относительно того или иного события, а не сами факты.

К свойствам «постправды» можно отнести следующие: «. нео-риторическое — оценку достоверности содержания сообщения производит его получатель, пост-классическое — для этой оценки достаточно любой концепции истинности, и пост-информационное — всякая оценка получателем содержания сообщения как достоверного может считаться за достоверную вообще» [3, с. 175].

Последнюю характеристику можно объяснить изменившимся соотношением между разумом, с помощью которого, как считалось, открываются истины, и субъективным к ним отношением. Приоритетным становится не знание того или иного установленного факта, а эмоциональное отношение к нему. С распространением нового термина начались и попытки более глубокого осмысления этого феномена: постепенно приходит осознание того, что «постправда» при всей вызывающей скандальности этого термина — явление далеко не новое. Хотя о ситуации «постправды» чаще говорят в современном политическом контексте, схожие процессы имеют место и в других областях, в том числе и в науке, которая традиционно считается главным бастионом надёжного и достоверного знания. «Альтернативные факты» и их эмоциональная интерпретация используются и для отрицания, казалось бы, бесспорных, подтверждённых наукой досто-верностей. Сюда можно отнести, например, тех, кто отрицает реальность климатических изменений на планете, и противников вакцинации, отрицающих «твёрдые факты» о пользе прививок, и любителей альтернативной истории, и тех, кто отрицает существование Холокоста, и многих других.

Постмодернистские аргументы о том, что любая истина является неполной и пристрастной, зависит от точки зрения и соци-

ального положения её обладателя, ведёт к тезису о том, что представить то или иное событие можно очень разными способами, каждый из которых будет по-своему оправдан и обоснован. Это способствовало демократизации самых разных дискурсов, их большей эгалитарности, позволило быть услышанными тем, кому раньше просто не давали слова. Но это также предоставило трибуну и носителям оскорбительных взглядов и самых фантастических теорий, маскирующихся под научное знание.

Сейчас уже стало общепринятым, что наука тоже развивается в борьбе идей, в конкуренции различных концепций истины, парадигм знания. Взгляд на науку как относительно понятный и безболезненный процесс кумулятивного приращения знания давно отвергнут. «Такой взгляд на прогресс как аккумуляцию истин подвергался эффективной критике многими философами и учёными с XVIII века до наших дней и теперь считается общепринятым то, что он рисовал наивную и предельно простую картину развития науки» [13, с. 77]. Для того чтобы подчеркнуть общность процессов в политике и науке, С. Фул-лер использует в своей концепции «постправды» выражение «военно-промышленная воля к знанию» [10, с. 81-87]. Термин обращает внимание на тот факт, что знание — это не всегда то, в отношении чего существует экспертный консенсус, и даже не то, что таковым считают эксперты. Военный аспект подчёркивает вовсе не академический характер научных баталий, представляя их и как внутреннюю борьбу за идеи и их признание, и междисциплинарный характер таких научных столкновений. Промышленный аспект обращает внимание на прагматическую значимость, необходимость успешного завершения научного поиска, а также требует ясных критериев этой успешности. Во втором аспекте профессиональные производители знания часто отстают, отдавая приоритет самому процессу добывания истин и уделяя меньше внимания определению критериев успешности того или иного исследования.

Просвещение дало надежду на то, что истина может быть не только установлена и получена с помощью систематических надёжных научных методов, она может быть измерена, зафиксирована, в отношении её может быть достигнуто согласие ввиду её объективности, т. е. независимости от индивидуальных пристрастий или особенностей восприятия. «Постправда» же означает подрыв веры в возможность нахождения некоторой

Axiology of culture

«архимедовой точки», с которой мы могли бы объективно взглянуть на мир и попытаться определить объективную истину, отвлекаясь от наших культурных, национальных, языковых, тендерных и прочих особенностей.

Хотя, как уже отмечалось, заметнее всего это проявляется в политике, в том числе в отмеченных выше политических кампаниях 2016 года, при более пристальном взгляде феномен постправды оказывается гораздо более сложным и устойчивым. Так, в своей концепции «постправды» С. Фуллер обосновывает мысль о том, что ситуация «постправды» — это постоянный феномен, сопровождающий нас с Античности, и правильней всего понимать его как борьбу за так называемую «модальную власть» [10, с. 13] — право определять правила игры «в знание», борьбу за такие модальности как «возможное» и «допустимое». Хотя существенным положительным моментом такой борьбы является демократизация этого процесса, когда, с одной стороны, всё больше людей получают возможность высказать своё мнение, обратной стороной процесса становится пересмотр традиционных форм и способов производства знания и нежелание платить «ренту за знание» его традиционным поставщикам.

Начало эпохи постправды предлагается отсчитывать фактически уже с филосо-фов-досократиков. Философские споры до-сократиков о первоначале фактически представляют собой такую исходную ситуацию пролиферации истин, каждая из которых имела под собой некоторое обоснование. Многие имеющиеся ответы (вода, огонь, воздух, апейрон) не давали возможности или решающих оснований сделать вывод об истинности одного ответа и ложности других. По мнению С. Фуллера, нетерпимость такой ситуации фактически вызвала к жизни идеализм Платона, определение правил дальнейшей игры, претензию на авторитетный мета-ответ на вопрос о том, какого рода философские решения отныне могут считаться правильными и неправильными. Борьбу Платона с софистами С. Фуллер интерпретирует прежде всего как борьбу не за конкретные истины, а как мета-схватку за право определять «правила игры», за то, кто вообще может устанавливать эти правила и, соответственно, провозглашать те или иные истины. Начинается борьба за то, кто будет определять, что такое истина — либо сторонники взгляда «Человек есть мера всех вещей» или последователи классического трёхчастного определения знания («знание — есть обоснованное истин-

ное мнение»), которое часто приписывают именно Платону, хотя именно в таком виде в его диалогах оно не встречается.

Борьба за «модальную власть» у С. Фул-лера опирается на трактовку политики Бисмарком как «искусства возможного». Это борьба за то, кто определяет, что возможно, что невозможно и что необходимо. В том же ключе интерпретируется и негативное отношение Платона к поэтам и драматургам в «Государстве», которые открывали гораздо большее пространство возможного и допустимого, чем Платон считал допустимым [10, с. 30].

Как известно, по его мнению, именно философы-правители должны убедить людей, что не сила есть право и справедливость, как считал Фразимах. Только те люди, которые прошли предначертанный Платоном пусть к знанию, в частности, «исполнившие» метафоры линии и пещеры, могут и должны быть правителями, только им доступен свет истины и, соответственно, именно они и определяют, что правильно, а что нет. Политическая власть соединяется с властью модальной. С. Фуллер здесь полемизирует с интерпретацией Платона Карлом Поппером. По его мнению, главная цель «Государства» Платона — в частности, его рассуждений о знании и истине — постепенно убедить людей в том, что этот путь знания единственно правильный, всё остальное — неправильно, не необходимо, неразумно или противоразумно. Поскольку во времена Платона не было тоталитарных режимов с их аппаратом насилия и принуждения, то правильнее говорить о том,что Платон скорее ведёт пропаганду возможного и допустимого общественного устройства, используя весь свой арсенал интеллектуальных и художественных средств и приёмов.

Современная ситуация «постправды» стала возможной, по мнению Ст. Фуллера, благодаря двум основным факторам: 1) самому высокому уровню образованности населения планеты в истории и 2) наличию интернета и разнообразных сетей распространения информации, что делает доступными исследование проблем и высказывание своего мнения для непрофессионалов в конкретной области. Можно ли считать это подлинной демократией? Здесь, пожалуй, уместна аналогия с рыночной экономикой. Когда рынок постоянно требует всё новых и новых «истин» от всё большего количества поставщиков, то наступает ситуация переизбытка, предложение начинает превышать спрос, и товар теряет в цене.

С другой стороны, одним из парадоксов демократии можно назвать то, что всё больше людей получают образование, при этом многие из них делегируют принятие решений разного рода экспертам, причём даже в тех областях, где последствия решения могут оказаться фатальными — например, безоговорочно доверяя своему врачу.

Конечно, эти процессы, связанные с попытками «перехватить» у экспертов компетенции по производству знания, могут быть оценены по-разному: в доброжелательной интерпретации как демократизация, в критической как популизм [2]. Г. Тульчинский определяет популизм как «. массовое сознание в политике, работающее на упрощение и понижение идей и ценностей» [7, с. 193]. Конечно, такое упрощение неизбежно имеет место, если массовыми производителями знания становятся «непрофессиональные» субъекты. Но популизм тесно связан с демократическими механизмами, это неизбежная цена за широкое «народное» участие [8]. Если считать «постправду» одним из проявлений «постсовременного состояния», упрощение можно понимать и как локализацию дискурса, форму известного «недоверия к метапо-вествованиям». Главные, фундаментальные, всё объясняющие нарративы заменяются короткими, локальными, ситуативными, а также их эмоциональными толкованиями. Опасность здесь может заключаться в избыточном количестве таких мини-нарративов, что может привести к потере чувствительности к ним. «Для сознания, позволяющего отовсюду себя информировать, всё становится проблематичным или безразличным [14, с. 559]. Создание же соответствующих фильтров требует, опять же, перехода на другой уровень критического мышления. При этом отсутствие таких фильтров вместе с потерей чувствительности может приводить к тому, что субъект легко становится объектом манипуляций. Именно такое размывание различия между фактом и вымыслом Х. Арендт, например, считала главной опасностью, способной лишить человека его автономной субъектности и превратить в объект манипуляций. «Идеальный подданный тоталитарного режима -это не убеждённый нацист или убеждённый коммунист, а человек, для которого более не существуют различия между фактом и фикцией (т. е. реальность опыта) и между истиной и ложью (т. е. нормы мысли)» [1, с. 615].

В ситуации «постправды» меняется и оценка политических и научных институтов, которые начинают восприниматься не как спо-

собствующие получению знания, а как корпоративные защитные механизмы, оберегающие получателей ренты за знание от демократической конкуренции. Возможен здесь и аргумент от «общественного блага» [5]. Если знание понимается как общественное благо, а основными характеристиками общественных благ (таких как армия, полиция, чистый воздух) является их неделимость и неисклю-чаемость пользователей (нельзя, например, предоставить чистый воздух только тем, кто за него заплатил, лишая остальных возможности дышать), тогда университеты должны не устанавливать барьеры, защищающие академические привилегии и статус, а как можно шире распространять знание, отставив в сторону свои корыстные интересы.

Представляется, что обсуждение феномена «постправды» помимо социальных и политических контекстов требует гораздо большего внимания к современным проблемам эпистемологии. Особенность философских обсуждений истины как раз и заключается в том, что её обсуждение ведётся на мета-уровне. Философские споры идут не только об истинности тех или иных суждений, но и о том, что значит само понятие истины, об определении её роли и статуса. Одна из самых серьёзных проблем с классическим определением знания как «обоснованного истинного мнения» связана как раз с его центральным компонентом — понятием истины. Проблемы с истиной были выявлены, в частности, благодаря статье Э. Гет-тиера, показавшей трудности, связанные с принципиальной возможностью ситуаций, в которых истина становится игрой случая. Его контрпримеры показали возможность ситуаций, где субъект имеет истинное и вполне обоснованное мнение, которое, тем не менее, невозможно охарактеризовать как знание [3].

Эта небольшая статья породила огромное количество ответов и комментариев, которые так и не смогли дать убедительный ответ на вызов Геттиера и полностью устранить фактор случайности из процесса обоснования и превращение мнения в знание [9, с. 83-84]. Это не говорит о том, что понятие «истина» (и производное от него «постправда») перестают быть актуальными, однако для науки «случайность» истины, как и утрата её объективности, вряд ли приемлемы. Один из возможных ходов, используемых в современной эпистемологии, — постепенное смещение акцента с проблем, связанных с понятием истины, на проблемы обоснования

Axiology of culture

Humanitarian Vector. 2019. Vol. 14, N 4

и понимания. Причём именно понимание может стать фокусом современной теории познания. Аналогичная аргументация была представлена уже Л. Лауданом, который отметил, что наука является, скорее, «прогрессом в решении проблем, чем прогрессом в поиске истины», следовательно, «научный прогресс может анализироваться без таких категорий как "истина" и "подтверждение"» [12, с. 22-26].

Заключение. Думается, можно согласиться с С. Фуллером в том, что «состояние постправды» не является лишь одним из проявлений постмодерна или постсовременного мышления, а имеет давние корни в истории западной мысли. Если говорить о современном социально-политическом контексте, то новый «режим постправды» представляется явлением не случайным и долговременным. Трудно представить, что новые субъекты, получившие, благодаря образованию и технологиям, возможности самостоятельно производить знания и истины, не платя при этом ренту традиционным его производителями, от этой возможности добровольно откажутся. Следует помнить, что «состояние пост-

правды» характеризуется одновременной борьбой на двух уровнях. Эта и конкуренция локальных истин, и борьба за «модальную власть», попытка отвоевать позицию, которая даёт право определять, какие истины должны иметь приоритет.

Можно, впрочем, надеяться, что процессы, происходящие в современной эпистемологии и философии, науки распространятся и на социально-политическую сферу. Осознание того, что целью науки является не поиск истины самой по себе, а либо наилучшие способы обоснования, либо лучшее понимание некоторого фрагмента реальности, либо решение конкретных проблем, может распространиться и на другие сферы. Смена языка — переход от конкуренции истин к иным, практически более важным целям, -может способствовать пониманию того, что «постправда» как новый «режим истины» представляет собой лишь более сложную, демократическую площадку для обсуждения разных взглядов и мнений, цель которого -не спор относительно какой-то нормативной философской концепции истины, а лучшее понимание обсуждаемых проблем.

1. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. 672 с.

2. Глухова А. В. Популизм как политический феномен: вызов современной демократии // Полис. Политические исследования. 2017. № 4. С. 49-68.

3. Лисанюк Е. Пост-правда, режимы истины и Ф. Достоевский // Dostojevskij a Nietzsche. Apoteoza ne-zakorenenosti. Za a proti / Б. Марков & P. Neznik (Ed.). Kosiciach: Univerzita Pavla Jozefa Safarika v Kosiciach, 2017. Filozofic. С. 161-178.

4. Никифоров А. Л. Анализ понятия «знание»: подходы и проблемы // Эпистемология и философия науки. 2009. № 3. С. 61-73.

5. Олсон М. Логика коллективных действий. Общественные блага и теория групп. М.: ФЭИ, 1995. 174 с.

6. Политика постправды в современном мире // Политика постправды и популизм в современном мире: материалы Всерос. науч. конф. с междунар. участием (22-23 сент. 2017 г.). СПб.: Скифия-принт, 2017. 282 с.

7. Тульчинский Г. Политическая культура. М.: Юрайт, 2015. 326 c.

8. Чугров С. В. Post-truth: трансформация политической реальности или саморазрушение либеральной демократии? // Полис. Политические исследования. 2017. № 2. С. 42-59.

9. Шевченко А. А. Эпистемология и добродетели // Сибирский философский журнал. 2016. Т. 14, № 4. С. 82-92.

10. Fuller S. Post-truth. Knowledge as a power game. London: Anthem Press, 2018. 209 p.

11. Gettier E. Is Justified True Belief Knowledge? // Analysis. 1963. No. 23. Pp. 121-123.

12. Laudan L. Progress and Its Problems. London: Routledge & Kegan Paul, 1977. 280 p.

13. Sloterdijk P. Kritik der zynischen Vernuft. Bd. П. — Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1983. 959 p.

14. Vogelmann F. Problem of Post-Truth. Rethinking the Relationship Between Truth and Politics // Behemoth. A Journal on Civilisation. 2018. No. 2. Pp. 18-37.

Статья поступила в редакцию 14.04.2019; принята к публикации 17.05.2019

Сведения об авторе

Шевченко Александр Анатольевич, доктор философских наук, Институт философии и права СО РАН; 630090, Россия, г. Новосибирск, ул. Николаева, 8; e-mail: shev@philosophy.nsc.ru; ORCID: 0000-0002-85635464.

Гуманитарный вектор. 2019. Т. 14, № 4 Аксиология культуры

Библиографическое описание статьи-

Шевченко А. А. «Постправда» как новый «режим истины» // Гуманитарный вектор. 2019. Т. 14, № 4. С. 8-14. DOI: 10.21209/1996-7853-2019-14-4-8-14.

1. Arendt, H. The origins of totalitarianism. M: Tsentrcom, 1996. (In Rus.)

2. Glukhova, A. Populism as a political phenomenon: a challenge for modern democracy. Polis. Political studies, no 4, pp. 49-68, 2017. (In Rus.)

3. Lisanyuk, E. N. Post-truth, regimes of truth and F. Dostoyevsky. Dostojevskij a Nietzsche. Apoteoza nezakorenenosti. Za a proti. Univerzita Pavla Jozefa Safarika v Kosiciach, Filozofic: pp. 161-178. (In Rus.)

4. Nikiforov, A. L. Analysis of the concept of knowledge: approaches and problems. Epistemology and philosophy of science, no 3, pp. 61-73, 2009. (In Rus.)

5. Olson, M. The logic of collective action: public goods and the theory of groups. M: FEI, 1995. (In Rus.)

6. Politics of post-truth in contemporary world. Proceedings of all-Russia scientific conference "Politics of post-truth and populism in contemporary world" (22-23 September 2017). Spb: Skifia-print, 2017. (In Rus.)

7. Tulchinsky, G. Political culture. M: Urait publishing house, 2015. (In Rus.)

8. Chugrov, S. V. Post-truth: transformation of political reality or self-destruction of liberal democracy? Polis. Political studies, no. 2, pp. 42-59, 2017. (In Rus.)

9. Shevchenko, A. A. Epistemology and virtues. Siberian journal of philosophy, vol. 14, no. 4, pp. 82-92, 2016. (In Rus.)

10. Fuller, S. Post-truth. Knowledge as a power game. Anthem Press, 2018. (In Engl.)

11. Gettier E. Is Justified True Belief Knowledge? Analysis, no. 23, pp. 121-123, 1963. (In Engl.)

12. Laudan, L. Progress and Its Problems. London: Routledge & Kegan Paul, 1977. (In Engl.)

13. Sloterdijk, P. Kritik der zynischen Vernuft. Bd. n. — Fr. am M: Suhrkamp, 1983. (In German.)

14. Vogelmann, F. Problem of Post-Truth. Rethinking the Relationship Between Truth and Politics. Behemoth. A Journal on Civilization, no. 2, pp. 18-37, 2018. (In Engl.)

Received: April 14, 2019; accepted for publication May 17, 2019

Information about author

Shevchenko, Alexander A, Doctor of Philosophy, Institute of Philosophy and Law, Siberian Branch, Russian Academy of Sciences; 8 Nikolaeva st., Novosibirsk, 630090, Russia; e-mail: shev@philosophy.nsc.ru; ORCID: 0000-0002-8563-5464.

Reference to the article-

Shevchenko A. A. "Post-Truth" as a New "Regime of Truth" // Humanitarian Vector. 2019. Vol. 14, No. 4. PP. 8-14. DOI: 10.21209/1996-7853-2019-14-4-8-14.

Урок 2. Постправда

ПостправдаНаш прошлый урок был посвящен социологии массовых коммуникаций и был рассчитан преимущественно на тех, кто задумывается о карьере публичного спикера, политика, блогера, маркетолога. Задачей урока было восполнить возможные пробелы в теоретической подготовке людей, которые желают инициировать массовые коммуникации и иметь с этого некие преференции.

Нынешний урок, тема которого «постправда», в большей степени предназначен для читателей, слушателей, зрителей и прочих «потребителей контента» массовых коммуникаций.

Содержание:

Теперь перейдем к уроку и начнем с уточнения терминологии.

Что такое постправда?

Постправда, она же постистина – это ситуация, когда объективная реальность имеет намного меньшее значение для формирования общественного мнения, чем эмоции, сопровождающие эту реальность.

По сути, постправда – это самостоятельный информационный поток, который формируется заинтересованными структурами: властью и провластными средствами массовой информации, продавцами товара и собственниками брендов, многими другими участниками процесса массовых коммуникаций.

Постправда нужна для манипулирования общественным сознанием с целью добиться от общества каких-либо действий: проголосовать, купить, выполнить требование власти. Современные массовые коммуникации генерируют такие образцы постправды повсеместно и постоянно.

Постправда не является синонимом лжи в полной мере. Если для достижения результата достаточно лишь приукрасить действительность или умолчать о некоторых фактах, коммуникаторы этим и ограничиваются. Не потому, что они такие сознательные, а потому, что так, в случае чего, будет проще «съехать с темы». Допустим, если подтасовка фактов окажется критичной и «вылезет» наружу.

В конце концов, соврал или не совсем верно сформулировал мысль – это не тождественные понятия, и во втором случае всегда можно сказать, что «вас не правильно поняли» или ваши слова «неверно истолковали». Теперь, когда мы понимаем в общих чертах, что такое постправда или постистина, пора разобраться, откуда это взялось и как работает.

Эпоха постправды

Итак, откуда же взялась постправда? В какой момент впервые сложилась ситуация, когда объективная реальность стала иметь намного меньшее значение, чем эмоции, сопровождающие эту реальность?

Можно с высокой степенью уверенности говорить, что истоки постправды лежат в глубине седой древности. Во всяком случае, байка про гонца, которому отрубали голову, если он принес дурную весть, зародилась во времена Античности.

Чем не пример искусственного формирования потока информации, выгодного коммуникатору? Заметьте, в байке нет ни слова о корреляции между правдивостью принесенного известия и вероятностью смертельного исхода для гонца.

Если бы гонец принес заведомо лживую информацию, смертную казнь можно было бы считать хоть и жестоким, но отчасти справедливым наказанием. Почему должна быть наказуема правдивая информация? Гипотетически это можно объяснить древними традициями и попытками задобрить богов, наславших несчастье, принеся им в жертву гонца, который и сообщил об этом несчастье.

Однако с тех пор прошли тысячелетия, язычество кануло в Лету, а вот менеджер, рискнувший сообщить начальнику о плохом положении дел на каком-либо участке работы, с большей вероятностью получит нагоняй за то, что «не проследил» и «не принял меры», чем те, из-за кого, собственно, «встала» работа.

Достаточно ли у этого менеджера полномочий, чтобы влиять на ситуацию, никто разбираться не будет. И даже ворох докладных записок не страхует такого менеджера от гнева начальства, которое просто скажет менеджеру, что «нужно было быть настойчивее».

В целом, ситуация насчет наказуемости плохих вестей настолько распространенная, что даже перекочевала в сюжеты художественных произведений. Примеров можно привести множество, начиная с Пушкина и его «Сказки о царе Салтане», Василия Яна и его романа «Чингиз-хан» и заканчивая Томом Клэнси («Медведь и дракон»), Полом Андерсоном («Сломанный клинок») и Стюартом Слейдом («Война спасения»).

Тогда термин остался, можно сказать, незамеченным, и лишь спустя более 10 лет к этому слову обратился американский писатель Ральф Киз, назвав свою новую книгу The Post-Truth Era: Dishonesty and Deception in Contemporary Life («Эпоха постправды: нечестность и обман в современной жизни») [R. Keyes, 2004]. В этой книге на 283 страницах выражается озабоченность, что нечестность все больше и больше проникает во все сферы нашей жизни и снижает нашу чувствительность к ее последствиям.

Автор пишет, что «в эпоху постправды у нас есть не просто правда и ложь, а третья категория двусмысленных заявлений, которые не совсем правда, но при этом не соответствуют категории лжи. Это можно было бы назвать «усиленной правдой», «нео-правдой», «мягкой правдой» или «облегченной истиной». Обман стал современным образом жизни. Когда-то граница между правдой и ложью была четкой, а теперь такой границы уже нет» [R. Keyes, 2004].

Спустя несколько лет этот термин взял на вооружение автор статьи Post-truth politics («Политика постправды») [D. Roberts, 2010]. Статья написана в преддверии выборов в Палату представителей Конгресса США, и в статье, в числе прочего, журналист и блогер Дэвид Робертс констатирует факт чрезвычайно низкого уровня политической грамотности американского избирателя.

Вместо того чтобы собирать факты, делать выводы, формировать на их основе свою позицию и выбирать политическую силу, которая разделяет эти позиции, происходит строго обратный процесс. Как считает автор, большинство американских избирателей действуют следующим образом:

Выбирают партию на основе своих ценностных предпочтений.
Принимают спорные и проблемные постулаты в позиции партии.
Ищут аргументы, подкрепляющие позиции выбранной партии.
Ищут факты, которые подкрепляют эти аргументы.

Налицо так называемая «предвзятость подтверждения», когда люди ищут и находят ту информацию, которая подтверждает их убеждения, и не стремятся выяснить, какова же ситуация на самом деле. Другими словами, объективная реальность имеет намного меньшее значение для формирования общественного мнения, чем эмоции, сопровождающие эту реальность, что и составляет суть постправды.

Однако настоящий триумф для этого термина наступил в 2016 году, когда Оксфордский словарь английского языка назвал термин «post-truth» словом года [Oxford Dictionaries, 2016]. «Словом года» может стать то, которое употребляется наиболее часто и, согласно проведенному анализу, в 2016 году был зафиксирован всплеск частоты употребления термина «постправда» в контексте референдума по брекситу в Великобритании и президентских выборов в Соединенных Штатах.

За прошедшие годы термин «постправда» стал привычным, а его наполнение уже не кажется шокирующим. Вряд ли стоит долго останавливаться на том, что в контексте информационного сопровождения заболеваемости ковидом «реальность индивидуального и коллективного страха стала важнее объективной правды». Так что сегодня эта мысль звучит еще актуальнее.

По сути, сегодня в информационном поле идет настоящая информационная война по многим фронтам. Понятие «information war» пришло к нам из англоязычной среды. Оно означает противоборство сторон путем распространения информации, восхваляющей и обосновывающей собственные действия и разрушающие имидж оппонента. Деструкция и дискредитация имиджа оппонента стала обычным делом, причем в этих процессах налицо фрейминг коммуникаций.

Уточним, что фрейм – это некая рамка, в которую «загоняются» коммуникации и за которые нельзя выходить оппонентам. Если такие рамки устанавливает государство, выход грозит уголовным преследованием и реальными сроками заключения, причем это будет представлено вовсе не как преследование оппонентов.

Так, российский оппозиционер Алексей Навальный получил срок как бы не за политическую позицию, а за коммерческую деятельность и некие подозрения в мошенничестве [РБК, 2021]. Сами представители Yves Rocher, вокруг которого и завязалось дело, отозвали свои претензии, однако это не поменяло ситуацию.

Стали бы власти так настойчиво преследовать любого другого предпринимателя в случае, если претензии партнеров к нему исчерпаны, вопрос остается открытым. Еще интереснее выглядит претензия к Навальному, почему он не сообщил о том, что отправился в клинику «Шарите». Учитывая, что его туда доставили без сознания, ответ как бы ясен, но заинтересованной в определенном исходе дела стороне неинтересен.

Но дело даже не в этом, а в том, что практически в любой стране мира требовать столь же тщательного расследования деятельности бизнеса, приближенного к власти, бесполезно, потому что этого не будет, пока не сменится власть. Как говорится, «что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Это крылатое выражение тоже пришло к нам из глубины веков и позволяет предположить, что фрейминг коммуникаций с властью существовал еще во времена Античности.

Точно также не представляется возможным высказывать свою точку зрения по актуальным для общества вопросам, потому что власть может легко подвести любую точку зрения под «распространение недостоверной информации» и начать уголовное преследование. Кстати, введение соответствующих поправок в Уголовный кодекс РФ стало одной из первых мер по «борьбе» с ковидом, о чем власть тут же оповестила население через СМИ [Российская газета, 2020].

Дальше можно «подтягивать» под понятие «недостоверной информации» любые невыгодные власти сведения и вырубать все ростки инакомыслия под корень под видом заботы о здоровье сограждан. Аналогичным образом поступают и во многих других странах. В Туркменистане, наоборот, «запретили» коронавирус и любые упоминания о нем, но суть такая же: запреты, преследования инакомыслящих и инакодействующих [Лента.ру, 2020].

Справедливости ради, так происходит практически и везде. Так, ВОЗ упорно педалирует тему полной и абсолютной безопасности всех применяемых вакцин, а все случаи осложнений просто «не связывает с применением вакцины» [ВОЗ, 2021].

Так было, к примеру, с нашумевшей историей, когда экс-чемпион мира по тхэквондо лишился ноги после прививки вакциной AstraZeneca [МК, 2021]. Трагедия случилась 5 марта, а информация в СМИ попала лишь в мае, что в эпоху мгновенных коммуникаций сильно настораживает. И даже то обстоятельство, что человеку стало плохо через несколько часов после вакцинации, для чиновников от медицины не повод признать наличие взаимосвязи.

Уже 17 марта вышел бодрый отчет ВОЗ, растиражированный ООН, что «связь между случаями тромбоза и вакцинацией препаратом AstraZeneca не подтверждена», а последствия от ковид в случае отказа от вакцины больше, чем возможные последствия вакцинации [ООН, 2021]. Заметим, что ни одного случая ампутации конечностей из-за заболевания ковидом по ситуации на 2021 год не зафиксировано, так что насчет «более тяжелых последствий из-за ковида, чем из-за вакцины» тоже есть вопрос.

Более подробно про фрейминг коммуникаций можно почитать в статье «Фрейминг: барьер или новые возможности для политика», причем эти «новые возможности» мыслящие люди увидели достаточно давно [А. Кузнецова, 2016].

Опять же, справедливости ради отметим, что не только инициаторы массовых коммуникаций виноваты в некотором искажении действительности. Общество тоже готово принять готовый информационный продукт и навязанные оценки, лишь бы не анализировать первоисточник и не думать самостоятельно. И в этом смысле усилия коммуникаторов и фальсификаторов ложатся на благодатную почву.

Стереотипное мышление

Человеческое мышление подвержено стереотипам. Это касается как индивидуального восприятия, так и массового сознания. Как рождаются стереотипы и как в принципе можно разучиться думать? В этом контексте стоит рассмотреть несколько базовых понятий:

  • Предвзятость подтверждения.
  • Групповое подкрепление.
  • Пузырь фильтров.
  • Социальные искажения.
  • Эвристика доступности.
  • Эхо-камера.

Начнем с предвзятости подтверждения, о которой мы уже начали говорить в нашем уроке чуть раньше.

Предвзятость подтверждения – это склонность искать подтверждения уже сформировавшейся собственной точки зрения и нежелание вникать в аргументы и факты, которые с ней не сопрягаются.

Даже ту информацию, которая не полностью совпадает с готовым мнением, люди склонны интерпретировать в «свою пользу» и находить нюансы, подтверждающие их мнение. Поэтому коммуникатор, хорошо знакомый с психологией масс, может легко найти подход к аудитории, обратившись к уже сформированным взглядам и убеждениям аудитории.

Групповое подкрепление – тесно связанное с предвзятостью подтверждения явление. Так, групповое подкрепление предполагает формирование неких убеждений внутри группы посредством регулярного повторения и тиражирования мыслей, идей и постулатов, работающих на подкрепление этих убеждений.

Достоверность всех этих мыслей и идей не суть важна, поэтому внутри группы вполне могут формироваться ложные убеждения, основанные на ложных фактах и предвзятой их интерпретации. Этим феноменом тоже активно пользуются пропагандисты всех мастей.

Не зря в советское время было брошено столько сил на «формирование новой исторической общности под названием «советский народ» [В. Шерстобитов, 1972]. Это очень удобно – сплотить всех в одну группу и уже внутри нее запустить механизм формирования воззрений, выгодных власти.

Эхо-камера – явление, которое отчасти «проливает свет» на то, как работает групповое подкрепление внутри больших групп. В принципе, эхо-камера –это понятие из теории средств массовой информации, описывающее ситуацию, когда «нужные» идеи и взгляды усиливаются и подкрепляется посредством постоянного повторения и циркуляции внутри закрытой системы.

При таком раскладе информация, идущая вразрез с уже прижившейся в группе, просто не имеет шансов быть услышанной, потому что все готовы слышать только то, что хотят слышать. Это, кстати, позволяет создавать видимость демократии и плюрализма, потому что иная информация не запрещена. Просто созданы условия, при которых ее не оценят как важную, значимую и хоть сколько-то интересную.

Пузырь фильтров – изначально этот термин пришел из интернет-маркетинга и принципа работы поисковых систем, когда поисковые системы «научились» выдавать человеку только ту информацию, которая его интересует. Применительно к покупкам и развлечениям это хорошее начинание, потому как избыток рекламы и так раздражает, а если она была бы еще и бесполезной на все 100%, было бы совсем грустно.

Однако применительно к новостям, политике, событиям в мире науки и бизнеса такой подход фактически «отсекает» человека от свежего взгляда на события, альтернативных мнений, оценок, а то и просто от принципиально новой информации, если поисковая система посчитает, что вам это неинтересно. Конечно же, инициаторы массовых коммуникаций тоже могут этим пользоваться, из раза в раз «вбрасывая» и подтверждая ту информацию, которая им выгодна.

Что делать нам, пользователям Сети и потребителям информации? Как минимум, формировать широкий круг интересов и не «зацикливаться» на узком круге вопросов, пусть даже очень актуальных для нас в данный момент. К слову, проблема, «Что такое пузырь фильтров и как из него выбраться?» возникла не сегодня и волнует мыслящих экспертов фактически с момента, как поисковые системы научились фильтровать информацию для пользователя [Habr, 2015].

Эвристика доступности – понятие, тоже напрямую связанное с формированием стереотипов мышления. Под эвристикой доступности подразумевается чисто интуитивный процесс, когда человек оценивает событие как более вероятное по степени простоты, с которой ему вспоминаются похожие или взаимосвязанные события, ситуации, факты. Тут коммуникатору остается лишь регулярно «подбрасывать» в информационное пространство нужные и легко запоминающиеся события, ситуации, факты, которые в нужный момент сыграют ему «на руку».

И, наконец, социальные искажения. Это очень обширная тема, равно как и обширен перечень этих социальных искажений. В контексте нашего курса, посвященного массовой коммуникации, следует выделить следующие разновидности социальных искажений:

  • Искажения в пользу своей группы, когда в самых разных ситуациях предпочтение отдается участникам своей группы лишь потому, что они являются участниками той же самой группы.
  • Стереотипизация, когда от участника группы ожидается наличие определенных качеств просто потому, что он участник группы.
  • Искажение в связи с проекцией, когда человек подсознательно полагает, что окружающие должны разделять те же мысли, идеи, взгляды, что и он сам.
  • Эгоистическая погрешность как тренд в большей степени признавать свои заслуги в связи со своими успехами, нежели свою ответственность за собственные неудачи.
  • Эгоцентрическое искажение, когда прошлое помнится в более «хорошем свете», чем оно было на самом деле.
  • Искажения описания характера, когда люди представляют других более постоянными в поведении и настроении, а за собой признают тенденцию меняться со временем.
  • Иллюзия прозрачности, когда люди думают, что они понимают окружающих правильно, и что окружающие тоже понимают их верно.
  • Эффект первенства, когда изначальные события оцениваются как более значимые, чем последующие.
  • Эффект опознаваемой жертвы, когда конкретному пострадавшему помощь оказывают больше и охотнее, чем группе лиц с точно такими же проблемами.

Как видно даже из простого описания перечисленных феноменов, социальные искажения дают обширные возможности для манипуляций массовым сознанием, что и используется в современных массовых коммуникациях. Повторимся, что социальных искажений намного больше, и мы перечислили лишь основные, имеющие самое прямое отношение к проблематике нашего курса.

Итак, мы разобрались, что такое постправда или постистина, как сегодня ведется манипуляция общественным мнением и массовым сознанием и почему массовая аудитория относительно легко «ведется» на все эти манипуляции.

И как раз из всего этого несложно сделать вывод, что абсолютной правды, вероятнее всего, просто не существует. По крайней мере, добраться до нее очень сложно. И именно поэтому следует как минимум развивать в себе критическое мышление и навыки работы с информацией и ее анализа.

Далее предлагаем закрепить пройденным материал проверочным тестом и перейти к следующему уроку.

Тест на усвоение материала урока

Если вы хотите проверить свои знания по теме данного урока, можете пройти небольшой тест, состоящий из нескольких вопросов. В каждом вопросе правильным может быть только один вариант. После выбора вами одного из вариантов система автоматически переходит к следующему вопросу. На получаемые вами баллы влияет правильность ваших ответов и затраченное на прохождение время. Обратите внимание, что вопросы каждый раз разные, а варианты перемешиваются.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *